Книга Первенцы, страница 58 – Дарья Чернышова

— Ну, ты возвращайся! – крикнул Куница вслед.

Итка обернулась, ожидая увидеть на его лице привычное уже ехидство, но юноша улыбался – просто, кривовато, как улыбаются юноши, не бросающиеся топорами в людей.

Бруно сполоснул лысину, но по ней снова расплылись крохотные пятна крови. Итка села рядом и обхватила руками колени. Запели колыбельные бесчисленные светлячки, на другом берегу чему-то возмутилась лягушка. Итка глубоко, прерывисто вздохнула.

— Спрашивай, – позволил Бруно. – Мне интересно, с чего ты начнешь.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что я могла бы и не родиться вовсе?

— С самого начала! Хороший выбор, – одобрил он. Вернул клинок в ножны. Задумчиво прикоснулся к бусине в бороде. – Хотя, в сущности, эта история тянется с тысяча сто десятого года, когда Хаггеда впервые ответила на наши скромные попытки ощипать ее перья. Ответила так, что на востоке поныне самые страшные сказки – об иш’тарзах, воинственных дочерях смерти. К которым, кстати, принадлежит и любезная Танаис.

Итка оглянулась. У костра темноволосая хаггедка вполголоса беседовала с Гашеком. На ее лице бледнело несколько шрамов, самый свежий из которых тянулся от линии роста волос к левому виску. Хаггедка, судя по жестам, рассказывала Гашеку именно об этой отметине. Он слушал не отрываясь и время от времени посматривал на свои ожоги. Наконец Танаис распустила убранные в пучок волосы и сделала пробор, открыв след, оставленный страшным ударом меча.

— В хаггедской культуре принято гордиться шрамами, – пояснил Бруно, заметив изумление Итки. – Зажившие раны означают, что ты сражался со смертью и победил. Один из моих шрамов – это повесть о том, как я отбил у нее жизнь Марко Ройды. Так что в каком-то смысле вы оба у меня в долгу.

— Как это вышло? – взволнованно спросила Итка.

Она слышала очень, очень мало историй об отце, и почти все – обидно короткие. «Он убил много хаггедцев на войне, – рассказали ей. – И его прозвали Крушителем Черепов». «Хорошо владел булавой, – пояснили чуть позже. – Почему-то вернулся домой седым». Итка хотела знать, каким он был человеком, но никто, даже Свида, не горел желанием это обсуждать. Она отчего-то не сомневалась, что Бруно не станет скрывать от нее даже горькую правду.

— Это вышло случайно, – спокойно ответил он. – И совершенно бесславно, как и все, из чего обычно слеплены подвиги. По разным причинам – которые, надо заметить, так или иначе связаны с братцем Гельмутом, – мы с Марко оказались в одно время в одном месте. В весьма неприятном и опасном месте, куда попали двенадцать человек, а выбрались трое. Правда, о том, что кроме нас выжил кто-то еще, я не подозревал очень много лет – до тех пор, пока судьба снова не свела меня с твоим отцом. После этой-то встречи мы с ханзой и навестили Кирту.

— Подожди, я запуталась, – призналась Итка. – При чем тут Гельмут? Что он такого сделал?

— Развязал войну с Хаггедой, – помрачнев, сказал Бруно, – ради собственной выгоды и, что хуже всего, ненамеренно. Ценой многих жизней заполучил силу, которой не заслуживал. А когда понял, что не может ее обуздать, – скрыл от всего мира, посчитав себя вправе принять такое решение. Двадцать лет назад мне хватило глупости стать частью его плана. Теперь планы строю я.

У костра над чем-то звонко захихикал Куница. Тень исчезла с лица вожака. Он снова показался доброжелательным и даже добрым, если забыть обо всем, что он творил вместе с товарищами. «Наверное, – подумала Итка, – с ним когда-то случилось нечто очень плохое – плохое настолько, чтобы расколоть человека надвое».