Книга Первенцы, страница 122 – Дарья Чернышова

Знала ли она его столь же близко, как раньше? Что еще ему теперь не нравилось? Почему его нет, когда он снова ей нужен? Да только ли его: рядом нет дядьки, и Свиды, и Сташа, и даже бабушки, на которую она так похожа. Матери нет, отца тоже. И Куница теперь где-то далеко, слишком далеко, чтобы сказать на ухо какую-нибудь глупость, от которой стало бы смешно и приятно – и дело не только в расстоянии.

Как-то раз он назвал нос Итки «удивительно ровным». Она тогда улыбалась и обнимала Куницу осторожно, чтобы не задеть еще свежую рану. «Что из этого выйдет?» – так, кажется, спрашивал Гашек. У Итки не нашлось на это ответа, потому что прежде она в нем не нуждалась. Дерево закачалось на усилившемся ветру. С этим ветром пришла медведица.

Итка наблюдала, как лапа с длинными когтями опускается в кровавый след. Медведица наклонила косматую голову, принюхалась, последовала за запахом. Сделав пару грузных шагов, встала. Пасть наполнилась вязкой слюной, приоткрылась, и, капая белесой пеной, медведица шершавым языком слизала с земли маленький комок плоти. Итка ощутила на языке знакомый вкус собственной крови.

В голову пришла странная, немного чужая мысль: «Такое случается с нами нередко. Сколько умерло первенцев, не родившись, и сколько умрет еще». Итка утерла дрожащими пальцами губы, ледяные, как у покойницы. «Что мне теперь делать?» – без слов спросила она кого-то. «Жить, – без слов отвечали ей, – и помнить».

Она протянула руку, чтобы взять острый камень, замешкалась и подняла его, глухо радуясь этому весу в ладони. Перерезала мешающий колтун у уха, бросила в реку путаный пучок волос. «Куда уходят духи, когда на курганах всходит трава?» – подумала Итка, глядя, как воды уносят ее локоны вместе с болью. Стало легче. Может быть, оттого, что она теперь не одна.

Медведица выбрала уже место для зимовки – ее берлога находилась совсем недалеко. Звала Итку с собой, рвалась к теплу и безопасности. Зима уже стучалась в окна и двери сотней холодных рук, приговаривала: «Кто не спрятался – я в том не виновата».

Итка горько улыбнулась, подумав: «Я могла бы проспать выборы. Или не просыпаться вовсе. Никто ведь не знает, где меня теперь искать». Потом эта мысль показалась не такой уж глупой: Итка сможет жить в лесу, она чует его, слышит шепчущие голоса. «Никого не бойся», – сказал ей Марко. Она не боялась, она устала. Медведица легла рядом, почесывая крупную морду. Хорошо, наверное, когда все остальные боятся тебя.

Итка прижалась всем телом к густому звериному меху. Так ли она нужна Отто Тильбе? Он даже женился на ней без ее участия. А она, в сущности, никогда не испытывала трепета, думая о предстоящей свадьбе. Вся эта суета воспринималась как должное и за годы успела Итке порядком надоесть. Не потому ли она не послала жениху весточку? Все это может обойтись без Итки. У нее своя, иная дорога…

…была.

Итка во всех чертах помнила лицо Марко. У него мало общего с Гашеком, с ней – и того меньше. Ольшанские – сильная кровь. Итка все еще чуяла ее запах.

Разве кровь эта пролилась напрасно?

Медведица заворчала и поднялась на лапы. Итка забралась на широкую спину и легла, держась обеими руками за толстый загривок. Прочь отсюда, куда угодно, лишь бы только подальше. Дождь ушел в сторону, ненадолго дал земле передохнуть, но обещал вернуться с новыми силами. Итка поежилась от приступа боли в затылке. Кругом одни только голые ветви и сонные, ленивые зверьки. Отчего бы и не забыться здесь: перестать говорить, завыть волчицей, застрекотать, как ночная цикада? Лес отвечал тревожным шепотом, но Итка не могла ничего разобрать.