Книга Карлов, страница 131 – Степан Мазур

Сто двадцать километров растянулись в персональную вечность в Нифльхейме. Мир холода и мрака в скандинавском эпосе не подходит ничему живому!

Боль в мышцах стала постоянной, привычной. Провизия таяла на глазах. Мы сжигали калории в бешеном темпе и поглощали все припасы как костёр дрова.

Невельской заставлял глотать витамины из личной аптечки. Уверен, будь у него рыбий жир, заставил бы пить и его. К своему удивлению, я бы не отказался. Любая еда стала потрясающе-вкусной. А глоток воды казался божественной амброзией. С одной лишь поправкой — тёплой водой. А лучше — горячей.

Организм терял полезные вещества и пытался их восстановить, обманывая рецепторы. Желудок клятвенно заверял, что его устроит всё, что теплее снега.

Армейская палатка почти не грела. Лишь защищала от ветра. От персональных палаток тоже проку особого не было. Приходилось держаться берега, чтобы набирать достаточно веток для поддержания тепла и температуры близкой к нулю на ночевках на стоянках внутри всех палаток.

Только разводя небольшой костер внутри первой палатки, мы могли пережить краткий сон, не задохнуться и позволить себе отключиться на пять-шесть часов. Но лишь строго по очереди. Засыпать в таком холоде обоим не стоило. Был весомый шанс не проснуться.

Сам берег занесло сугробами, в которые можно было провалиться по пояс, а то и выше. Ветер сметал туда снег как робо-дворник расчищает пороги зимой.

Снегопад не прекращался ни на час. Это был как Всемирный Потоп, только при температуре ниже нуля градусов по Цельсию. Лёд на озере был ровным как стекло и не добавлял нам сложностей с преодолением неровных глыб. Как бывает на реках, где лёд встаёт неравномерно.

Байкал походил на один огромный каток. Порой мне казалось, что запусти мы в небо парашют, достигли бы берега значительно быстрее. Портили задумку лишь отсутствие встречного ветра. Он упрямо подталкивал нас на юг, к берегу.

В иной раз хотелось встать на коньки и катиться быстрее. Но этой задумке мешали уже волокуши. Тащить их на коньках было невозможно по определению. Проклятый академик снова всё продумал наперёд.

Мы шли рядом в паре метров друг от друга, но почти не разговаривали, сберегая горло. Первая же ангина, грипп и простуда поставила бы жизнь на грань существования и порядком осложнила жизнь напарнику.

Все слова уже сказаны. Дальше выбор за тобой — иди или умри.

Световой день длинный. В сумерках и на зорьке Невельской рыбачил, долго и старательно обдалбливая лунку пешнёй. Так рядом с консервами на привале появился нежный байкальский омуль. Его тут же немного обжаривали на костре и впивались губами в жирную мякоть.

Но чаще попадалась щука, которая не успела набить брюхо и гоняла малька у берегов. Тала со щуки таяла во рту как мороженое. Её застывшую мякоть строгали ножом прямо у лунки и ели с солью, за неимением других пряностей или аджики.

Академик мечтал хотя бы о хрене с горчицей, и говорил, что не хватает водки для пущего вкуса. Я бы и сам не отказался от горячительных напитков. Да откуда им взяться? Быстро подходил к концу даже чай!

Его пили много и часто. Заваривали крепким чифирем, что немного вставляло, как зэков в тюрьмах. Кончился сахар и всё сладкое, включая сгущенку. Потому ощущалась сладость даже в мякоти сига и ленка.