Книга Сказка о сердце города, страница 3 – Ирина Тень

Она вбежала в свою комнату и положила бумагу на стол, рядом с камнем, который всё ещё светился. На ней были только слова, которые она уже запомнила: «Ты не первая, кто слышит. Ты — последняя, кто может изменить.»

И где-то глубоко под землёй, в самом сердце города, кто-то — или что-то — ждало её. Ева закрыла глаза, и в её сознании снова появился образ человека на Исаакиевской площади. Теперь она видела его лицо — бледное, с глубокими глазами, которые смотрели на неё с мольбой и надеждой. И она поняла: это был её отец.

Она проснулась от того, что будильник пел. Не трезвонил, не дребезжал, как у большинства людей, а именно пел — старой, чуть хрипловатой мелодией, которую он запомнил ещё в шестидесятых, когда принадлежал первому своему хозяину, инженеру-строителю, возводившему хрущёвки на окраинах города. Тот инженер любил слушать по утрам «Подмосковные вечера», и механизм, изношенный, но упрямый, впитал эту песню в свои шестерёнки, передавая её из десятилетия в десятилетие.

Ева открыла глаза. Потолок в её комнате был высоким, с лепниной, которая облупилась ещё до её рождения, и теперь напоминала карту неизведанных земель. По штукатурке ползли трещины, складываясь в причудливые узоры, и Ева знала каждый из них. Вот этот, похожий на ветку рябины, появился в прошлом году после того, как соседи сверху залили пол. А вот этот, извилистый, как река, — память о блокадной зиме, когда в доме не топили и стены промёрзли до самого основания.

Она села на кровати, свесив ноги на холодный пол. Доски скрипнули, жалуясь на утреннюю сырость. За окном, в узком колодце питерского двора, ещё царил полумрак, и только на верхних этажах зажглось несколько окон — кто-то собирался на работу раньше неё. Ева зевнула, потянулась, и её взгляд упал на компас, лежащий на тумбочке. Старый, медный, с потускневшей стрелкой, подаренный отцом в день её шестнадцатилетия.

Она взяла его в руки. Стрелка дрогнула и указала на северо-восток, туда, где за домами и трубами прятался Смольный собор. Ева улыбнулась — собор приветствовал её, как каждое утро, кивая своим шпилем, который она чувствовала даже сквозь стены. Город просыпался, и его голоса начинали звучать громче: где-то в трубах запела вода, где-то заскрипела лестница под ногами разносчика газет, а далеко, на Невском, уже гудели первые троллейбусы, и их гул смешивался с воем сирены полицейской машины.

Ева встала, прошла босиком к умывальнику, который стоял в углу. Кран капнул три раза, приветствуя её, и она умылась ледяной водой, которую так любила. Холод пробирал до костей, прогоняя остатки сна, и она, вытирая лицо жёстким махровым полотенцем, взглянула в мутное зеркало. Оттуда на неё смотрела бледная девушка с рыжими, вечно растрёпанными волосами и глазами цвета осенней Невы — серо-зелёными, с золотистыми крапинками у зрачков. Она не считала себя красивой — слишком худые скулы, слишком острый подбородок, веснушки, которые она ненавидела с детства. Но отец говорил, что её глаза — это карта, по которой можно читать судьбы. Она тогда смеялась. Теперь не смеялась.

Она надела выцветшие джинсы, тяжёлые ботинки на тракторной подошве — те, что не промокали в любую сырость, — и старый свитер, связанный бабушкой, которая давно ушла в мир иной, но оставила после себя тепло, которое Ева бережно хранила. Свитер пах нафталином и мятой, и этот запах смешивался с утренним кофе, который она сварила на маленькой электрической плитке. Кофе был дешёвый, растворимый, но она добавила в него щепотку корицы — корицу она покупала в маленькой лавке на Садовой, где торговал старый армянин, и его прилавки пахли Востоком, солнцем и далёкими горами.