Книга Цветы дикой груши, страница 70 – Алеся Кузнецова

И я выбрала исчезнуть. Собрала вещи и уехала на вокзал. Там сидела и не знала, куда дальше. А потом решила, что много раз собиралась поехать в замок, с которым была связана какая-то замалчиваемая история в семье. Мне вдруг ужасно захотелось найти правду. И я позвонила.

— В замок? — вдруг уточнил Федор.

— Нет, сомневаюсь, был ли тут вообще тогда телефон. Но пришла мысль позвонить в милицию. Это же был еще Советский Союз. И мы по любому поводу спрашивали у милиции. Как пройти или… Трубку поднял молодой парень. Он сперва удивился и никак не мог понять, чего я от него хочу. А потом сказал: «Приезжайте, я встречу вас на вокзале и помогу.»

Так я познакомилась с Виталием.

— Это было лучшее лето моей жизни, — сказала Наталья. В столовой никто не шелохнулся. Даже свет из витражей будто остановился, застыв на краю стола. Она сейчас смотрела не на Федора. И не на капитана. Взгляд Натальи Алексеевны уперся в застывшее лицо мужа.

— Прости, Кирилл.

В ее словах не было пафоса или вселенской трагедии. Так говорят человеку, с которым прожили почти всю жизнь. Кирилл Федорович медленно поднял голову. На лице его было усталое недоумение, как у человека, который всю жизнь считал, что контролирует обстоятельства, но несколько месяцев пустили под откос то, что он строил. Наталья едва заметно улыбнулась. И Эва поняла, что именно эта улыбка, которую она видела впервые, когда-то покоряла комиссии и залы.

— Прости. В то лето я не была больше ни чьим-то проектом, ни чьей-то надеждой. Я впервые была собой. И заплатила за это.

Федор вздрогнул. Савицкий был неподвижен, но пальцы его медленно сжались.

— Он встретил меня на вокзале, — продолжила Наталья. — У нас не было ни смущения, ни неловкости. Он ничего не знал обо мне, кроме того, что я хочу найти правду о постыдной легенде. В семье перешептывались, но детям не рассказывали. А потом уже и спрашивать было не у кого.

Она на секунду закрыла глаза, словно возвращаясь туда.

— Он не знал, что обо мне пишут в газетах. Впервые кому-то было все равно, кем меня считают другие.

Кирилл не отвел взгляда.

— Мы гуляли по этому саду. И парку, — сказала она. — Он в то время был таким заросшим. Не сравнить… Я тогда впервые увидела дикую грушу. И подумала, что если дерево может расти там, где его никто не сажал, значит, и я смогу.

Эва смотрела в окно и представляла, каким этот сад был много лет назад. И вдруг она ясно увидела другую женщину — не маму Федора, а свою прабабушку Алену. Ту, которая была здесь служанкой. Ту, которую проиграли в карты, как вещь, как часть имущества. Ее прабабушка не просила прощения. И так и не простила своего Амброжевского. Легенда гласит, что ее разорвал лев и девушка погибла в коридорах замка. А она в это время завтракала в маленьких французских кафе, любила подолгу сидеть за столиком у окна, макать круассан в кофе и смеяться громче, чем позволялось приличной женщине. И никто не задумывался, почему в их семье, когда говорили по-русски, использовали слова, которые русские не понимали: «шуфлядка», «гарбатка» и «кали ласка». Слова, на которые никто не обратил внимания, когда Эва впервые оказалась здесь…

Она перевела взгляд на Наталью. Женщина по-прежнему молчала, проживая сейчас что-то невысказанное, случившееся тем летом. Прабабушка выбрала исчезнуть — и выжила. Наталья, очевидно, выбрала вернуться — и осталась. Одна — сбежала. Другая — заплатила. Сад за окном был все тем же, только теперь более ухоженным и с новыми деревьями. Лишь старая груша между парком и садом по-прежнему качала цветущими ветками, как свидетель обоих событий.