Книга Цветы дикой груши, страница 67 – Алеся Кузнецова

— Что это значит? — Федор поднялся так резко, что стул качнулся. — Это… что сейчас было?

Голос у него сорвался. Он смотрел не на Савицкого. На мать.

За столом никто не ответил.

— Только не начинайте, — он коротко усмехнулся, но усмешка вышла ломкой. — Только не говорите, что это какая-то путаница с архивами.

Он провел ладонью по лицу.

— Или… — он запнулся, будто сам испугался мысли. — Или я что-то должен знать?

Наталья не двигалась.

Он сделал шаг к столу, опираясь ладонями о край.

— Потому что если сейчас выяснится, что меня… — он не договорил, вдохнул глубже, — что меня усыновили, это будет уже не смешно. Узнавать такое в тридцать четыре — это даже не ирония. Это издевательство.

Эва испуганно переводила взгляд с Федора на его мать и только сейчас заметила, что Наталья Алексеевна смотрит не на сына.

Федор замолчал. Тоже проследил за ее взглядом и уперся в осунувшееся лицо капитана. Они смотрели друг на друга, не моргая.

В столовой стало так тихо, что было слышно, как где-то в глубине замка тихо прикрыли дверь. Никто не шелохнулся. Даже Федор застыл, перед этим судорожно рванув ворот рубашки, словно воздух в этой огромной светлой столовой внезапно закончился.

Свет из витражей лег между ними узкой полосой, словно отделяя остальных от этого взгляда.

Эва вдруг почувствовала, как в глазах щиплет. Она не сразу поняла, что плачет. Слезы текли тихо, без рыдания, как будто тело отреагировало раньше, чем разум.

Юля резко вдохнула и прикрыла рот ладонью, будто боялась спугнуть хрупкий момент.

Савицкий не отводил глаз.

— Это ведь… вы? — спросил он тихо.

Наталья Алексеевна медленно закрыла глаза. На секунду показалось, что она собирается что-то сказать. Губы дрогнули, но звук так и не появился.

Когда она снова открыла глаза, в них не было ни привычной холодной ясности, ни светской выдержки. Только усталость. Такая глубокая, что Эва вдруг поняла: с этой усталостью живут годами. С ней просыпаются. С ней засыпают. И с ней учатся улыбаться.

Наталья посмотрела прямо на капитана и не отвела взгляда.

— Я же говорила… — произнесла она почти шепотом. Голос был ровный, но в нем больше не было прежней твердости. — Вы меня возненавидите.

Слова прозвучали не как защита. И не как оправдание. Скорее как констатация.

Федор дернулся, как от удара и замер. Юля первой сделала шаг вперед. Ладонь все еще закрывала ей рот, но теперь она медленно опустила ее.

— Так значит… — сказала она осторожно, словно проверяя собственные слова на нормальность, — она не умерла?

Никто не ответил.

Юля перевела взгляд с Савицкого на Наталью.

Федор резко повернулся к матери.

— Ответь, — потребовал он. — Наконец, пожалуйста, просто ответь!

Наталья молчала.

— Мама, — голос у него стал ниже, опаснее, — что это все значит?

Кирилл Федорович вдруг шумно отодвинул стул. Движение прозвучало чрезмерно громко в этой тишине.

— Хватит, — сказал он.

Все повернулись к нему.

Профессор стоял, сжав пальцы в кулак, и впервые в его лице не было ни достоинства, ни подчеркнутого спокойствия.

— Ты хотел правду? — он посмотрел на Федора. — Вот она.

Он еще немного помолчал и заправил прядь упавших волос назад.

— Да, он ее сын. И твой брат.

Слова упали на стол тяжело, как камень.

Никто не вздохнул. Никто не двинулся. Только Савицкий медленно закрыл глаза.