Книга Цветы дикой груши, страница 73 – Алеся Кузнецова

Она посмотрела на Кирилла.

— И тогда я поняла, что ты не собирался возвращаться с ребенком.

Никто не двигался.

— Репутация важнее правды, — тихо сказала Наталья. — Я видела, как сильно ты меня любишь. После того лета, мне кажется, ты и сам впервые осознал, насколько я тебе была нужна. И ты был готов дать мне все. Все, кроме чужого ребенка.

Кирилл Федорович сжал челюсть, и костяшки на его сжатых кулаках побелели. Сквозь дверь в столовую доносились строгие реплики с допроса. Минуту спустя она продолжила, словно для каждой новой фразы ей требовались новые силы.

— Я всю жизнь думала, что ты отвез моего сына в детдом.

На слове «сына» вздрогнули оба: и Федор, и Савицкий. Сквозь дверь Голубой комнаты доносился глухой голос Юли. Кто-то отвечал. Скрипнул стул. Жизнь продолжалась где-то в соседнем помещении, как будто здесь не рушилось прошлое.

Кирилл Федорович сидел неподвижно. Только пальцы его медленно разжались, как если бы он наконец перестал держаться за что-то, что давно уже было потеряно. Наталья смотрела на капитана так, словно впервые позволила себе видеть в нем не офицера, не следователя, не постороннего мужчину — а того самого ребенка, которого держала на руках в роддоме под северным ветром.

— А теперь я смотрю на взрослого мужчину… — сказала она тише. — И не понимаю, как я смогла жить после этого.

Кирилл Федорович медленно поднял голову.

— Я сделал то, что считал единственно возможным.

Он говорил спокойно, сухо. Наталья не отвела взгляда. В столовой стало так тихо, что слышно было, как в Голубой комнате отодвинули стул.

— Врач оформил документы. Мертворожденный. Все было готово.

Наталья кивнула.

— Я слышала его плач и держала на руках. Я знала, что он был живой.

Кирилл Федорович пригладил волосы. Она проследила за знакомым жестом и откинулась на стуле.

— Ты сказал, что так будет проще. Что это избавит всех от унижения. Что никто ничего не узнает.

Кирилл Федорович провел рукой по скатерти и сокрушенно кивнул.

— Но он нашел нас. Милиционер… Он перевелся в Ленинград. Подал рапорт в управление. Искал по фамилии, по концертным залам и нашел. Он приехал в Норильск за три дня до нашего отъезда.

Свет из витража лег на его лицо.

— Я мог показать ему справку из роддома. Но я принес ему его сына сам.

Слова были отрывистыми, словно он выталкивал их из себя.

— И взял с него слово, что они никогда не появятся в нашей жизни.

Федор побледнел и закрыл глаза.

— Он сдержал слово, — Кирилл Федорович посмотрел на капитана.

Эва подумала, что они снова все впятером сидели молча, пытаясь вместить в себя случившееся за Полярным кругом тридцать шесть лет назад. Наконец Савицкий поднял голову и посмотрел на Кирилла Федоровича в упор.

— Отец сдержал слово. А я своего слова не давал.

В этот момент из-за двери Голубой комнаты раздался грохот.

Савицкий вскочил первым и рванул дверь на себя так резко, что она ударилась о стену. Эва и Федор бежали следом. Оцепенение, еще секунду назад парализовавшее столовую, разбилось вдребезги.

В Голубой комнате на ковре лежал перевернутый стул — именно он издал этот грохот. А рядом, живописно раскинув руки, распласталась Алина. Аркадий Львович, стоя на коленях, суетился вокруг жены, тяжело дыша и дрожащими пальцами пытаясь нащупать пульс на ее запястье.