Книга Цветы дикой груши, страница 37 – Алеся Кузнецова

— Какая красивая, — вставила Алина Тарусова, — у нее пиджак с показа … как же его…

— Подожди, Алина… — остановил ее муж, поглаживая седую голову.

Дальше на экране появился вечерний двор. Камера дрогнула. Из окна замка показалась голова Кирилла Федоровича. Он машет, что сейчас спустится. Эва помнила этот момент, только видела его с другого ракурса.

— …эксклюзивные кадры, полученные нашим внештатным корреспондентом… — бодро произнес знакомый голос диктора за кадром — подтверждают, что собравшимся в замке есть, что скрывать.

Новые кадры… Ирэн бежит, оглядываясь по сторонам. Жан выглядывает из комнаты среди ночи. Эва ругается с Федором. Боже… о чем же они спорили… кажется, это было просто напряжение из-за идиотского вечера, но на экране все выглядело иначе. Тарусов ходит молча вокруг ключа в витрине, трогает руками стекла, проверяет створки. Алина, его жена, стучит в комнату Федора. И наконец фрагмент вечернего разговора, свидетелем которого Эва невольно стала.

На экране капитан Савицкий с напряженным взглядом ударил кулаком по каменной стене и по столовой разнесся его голос с записи:

— Почему вы не сказали об этом семье?

Камеру перевели на лицо Натальи Алексеевны.

— Я взрослая женщина. И не обязана отчитываться ни перед кем.

Эва смотрела на экран и не узнавала Савицкого. На видео он был живым. Злым, настоящим, даже раненым. Там в нем пульсировала кровь, а здесь в столовой она видела человека, лицо которого, словно застыло в граните. Перед ней стоял другой человек — собранный до последнего нерва, как будто кто-то выключил в нем все человеческое и оставил только форму.

Яромир Петрович нажал на паузу, как только ведущая перешла к другим новостям. Наталья Алексеевна опустила голову на свои безупречно сложенные ладони. Браслеты неловко звякнули в тишине. Все взгляды медленно повернулись от телевизора к ней. Потом к Савицкому.

Капитан выдохнул сквозь зубы.

— Вот черт.

Наталья Алексеевна не поднимала головы. Она медленно провела ладонью по запястью, словно пытаясь унять дрожь.

И вдруг стул с резким, противным звуком проехал по полу столовой. Отец Федора вскочил. На его лице ходили желваки. Старший Смоловский резко стукнул кулаком по столу и по комнате разнеслась тонкая дрожь фарфора.

— Так значит… это он? — голос профессора прозвучал хрипло. — Я так и знал, что все этим кончится…

Все повернулись к нему.

— О чем вы? — холодно спросил Савицкий.

Кирилл Федорович не смотрел на капитана. Он смотрел на Наталью.

— Прошлое всегда возвращается, — произнес он глухо, переведя взгляд на Эву. — За все приходится платить… Она и есть расплата.

— Папа, — Федор шагнул вперед. — О чем ты говоришь?

— Я говорил тебе, — продолжил он, не слушая и глядя на Наталью. — Я говорил, что это добром не кончится. Что нельзя… — он осекся. Сжал губы.

Савицкий сделал шаг ближе.

— Нельзя — что?

Отец перевел на него тяжелый взгляд.

— Ничего.

В комнате снова стало тихо.

Старший Смоловский снова развернулся и встал напротив Савицкого.

— Представьтесь!

— Что?

— Я сказал представьтесь, раз позволяете себе закрывать нас в этом зале! — вскрикнул профессор и Эва поняла, почему его называли грозой факультета.

— Капитан Савицкий, — следователь встал ровно напротив отца Федора и Эва подумала, насколько же они разные, хотя оба были высокими и крепкими.