Книга Тень княгини, страница 96 – Алеся Кузнецова

— Я перерыла все, что можно было. И легенда говорит, что существовала некая тайна. Эту тайну, как и сам кулон, передавали строго по женской линии. От матери — к дочери. В то время как мужчины передавали титулы и земли, женщины передавали память. Получается, степная лодочка каким-то образом попала на эти земли и закрепилась в Средние века. Но камень, камень, конечно, след времен дреговичей. И вот тут я ничего не могу понять.

Эва наконец села на пустой стул между Федором и Анной. В огромной библиотеке с витражными окнами, сквозь которые сочились сизые предгрозовые сумерки Полесья, повисла тишина. Федор задумчиво переглянулся с Савицким.

Олег сидел чуть в тени, навалившись локтями на колени, и его хмурый, пронизывающий взгляд буквально сканировал лицо Анны — похудевшее, острое, без единого грамма косметики. Районный майор смотрел на нее так, словно его детективный пазл наконец-то сошелся.

— И это еще не все, — тихо, почти благоговейно произнесла Эва.

Она достала из плотной папки репродукцию старинного портрета, найденного в архивных фондах Несвижского замка, и положила ее поверх чертежей.

— Конец шестнадцатого века. Портрет одной из хозяек этих земель, еще до того, как их купили Амброжевские. Смотри.

Анна наклонилась к столу.

С потемневшего от времени полотна на нее смотрела молодая женщина эпохи Речи Посполитой в тяжелом парчовом платье с глухим воротником. Ее лицо было фарфорово-бледным, скулы — жесткими и острыми, чем-то, как ей показалось, напоминавшими ее саму сейчас, а взгляд ледяных зрячих глаз пробивал холст насквозь. В этой женщине не было ни капли смирения или слабости.

Но главное — в своих тонких, прозрачных пальцах она крепко сжимала кулон с лодочкой. И степной птицей на носу судна, не свойственной для этих земель формы.

Анна протянула руку и коснулась пальцами бумаги там, где руки шляхтянки пересекались с потемневшим металлом.

В этот момент ее личное одиночество, ревность к Снежане и боль от предательства Родиона вдруг отступили. Перед ней лежало не украшение и не музейная загадка. Перед ней лежала нить, которая тянулась через века — и почему-то проходила через ее собственную жизнь.

— И у нас тоже есть что рассказать, — вдруг, нахмурившись, сказал Савицкий. — Мы не сможем остаться надолго, но мы с Юлей кое-что нащупали.

Юля опустила глаза, разглаживая пальцами складки на серых брюках, и неловко произнесла:

— Наверное, вы не знали, Анна Но два года назад, когда вы приехали снимать сюжет о свадьбе Эвы и Федора в замке я тогда дико, просто сумасшедшим образом ревновала к вам Олега. До дрожи. Вы казались мне какой-то недосягаемой богиней из другого мира, которая может забрать у меня все одним движением.

Под высокими сводами старой библиотеки повисла неловкая пауза. Эва удивленно вскинула брови, переводя взгляд с Юли на Анну, а Федор лишь мягко сжал плечо жены, призывая ее к молчанию. Савицкий хмуро зашевелился в своем кресле, шумно выдохнул сквозь зубы и потянулся к чашке с остывшим чаем.

Они все — и Эва, и Олег, и сама Юля — ждали от столичной дивы Платоновой стандартной телевизионной реакции: минутного замешательства, вежливых заверений в обратном или мягкого, сглаживающего углы смеха.

Но Анна даже не шелохнулась.

Она продолжала сидеть в своем высоком бархатном кресле — прямая, неподвижная, сотканная из матовой черноты своего брючного костюма. На ее похудевшем лице без единой капли косметики, прямо под белой нитью свежего шрама на левой скуле, появилась едва заметная, холодная рабочая полуулыбка.