На этом наш чрезвычайно информативный, но порядком вымотавший меня разговор пришлось прервать. Не забыв постучать, в спальню вошла Прасковья с подносом в руках. Как и обещал Васильковский, мне принесли куриный бульон и подсушенную булочку. Желудок незамедлительно обрадовался даже столь скудной пище, и я буквально на последнем приливе сил съела всё до крошки и до капли. Зато после амёбой сползла на подушки, закрыла глаза и уснула так крепко, словно Маше удался её смертельный замысел.
Проспала я до самого вечера, просыпаясь лишь для естественных надобностей, да чтобы перевернуться на другой бок. И когда уже на закате сон сбежал от меня окончательно, пришло время принимать вторую порцию микстуры.
— Гораздо лучше себя чувствуете? — не понять, спрашивал Васильковский или констатировал.
Однако я на всякий случай ответила:
— Да, — и поспешила спросить: — А что в особняке? Что с Машей, Еленой… — Голоса не хватило и пришлось уже через запинку добавить: — Андреевной?
Вместо ответа доктор выпоил мне лекарство, ещё немного помолчал и наконец постановил:
— Ну хорошо. Допущу к вам Михаила Романовича. И вы на его вопросы ответите, и он на ваши. Но смотрите! — Васильковский строго погрозил пальцем. — Недолго! Я буду по времени следить.
— Конечно-конечно! — немедленно заверила я, боясь спугнуть удачу из первых рук выяснить всё о расследовании.
Васильковский с заметным скепсисом кивнул и велел бессменно находившейся при мне Феклуше:
— Ступай, позови господина урядника. Скажи, барышне здоровье позволяет с ним говорить.
— Здравствуйте, Анна Никитична. Позвольте представиться: Полищук Михаил Романович, урядник полиции.
— Здравствуйте.
Полулёжа в постели, я протянула ему руку, и урядник бережно пожал мои худые пальцы. Опустился на стоявший у кровати стул и сказал:
— Илья Фёдорович настаивал, чтобы я вас не переутомлял. Потому давайте поступим так: прежде вы ответите на мои вопросы, а после я — на ваши. Слушать ведь всяко легче, чем говорить.
«Ну да, я всё расскажу, а затем придёт Васильковский и выгонит посетителя», — мрачно подумала я. Однако считать это весомым аргументом против разумного предложения Полищука было нельзя. Потому я вынужденно отозвалась:
— Хорошо, — и приготовилась к первому вопросу.
— Ваш батюшка, — начал урядник, — говорил, будто вы подозревали в его болезни отравление и будто отобрали у отравительницы яд. Расскажите об этом поподробнее. Вы ведь совсем недавно вернулись из Москвы, так?
— Да, — подтвердила я и самыми короткими фразами объяснила, как у меня вышло разоблачить Элен. Закончила рассказом о судьбе флакончика, и Полищук, покивав, повторил:
— Закопали под старой вишней. Понятно, Анна Никитична. А теперь о записке, которая столь взволновала вашу сестру, Марию Петровну. Откуда она взялась?
— Посыльный… перепутал, — пояснила я и уже буквально в двух словах изложила встречу в саду. А затем, опережая новый вопрос урядника, добавила: — Маша… знала, что записка… у меня. Она… шпионила, и я пригрозила… что всем расскажу.
Полищук прицокнул и резюмировал:
— Ну что же, теперь ясно и это. Однако хочу заметить, что вас, Анна Никитична, сам Господь Бог уберёг. Знаете, откуда был тот яд, который подлили в лимонад?
Я медленно качнула головой: нет.
— Из того самого флакончика, который вы закопали. Вы его не до конца вылили — такое уж там горлышко. А Мария Петровна, как вы верно заметили, следила за вами и позже выкопала флакон. Спрятала у себя — всё твердит, что просто так. А затем её, по её же словам, бес попутал. И весь оставшийся яд она вытряхнула в графин с прохладительным.
Я невольно прикрыла глаза. То есть если бы во флакончике осталось чуть больше отравы… Если бы я успела сделать второй глоток… Если бы не Стрельников с его «скорой помощью» — или если бы эта помощь лишь довершила начатое Машей…
«Всё-таки не просто так мою душу отправило сюда, а не в вечный покой, — с тихим благоговением перед высшим замыслом подумала я. — Вот же, никогда не верила, что кто-то там, наверху, есть. А тут только верить и остаётся».
— Как поправлюсь… в церковь поеду, — пообещала я. Не уряднику, конечно, а тому незримому, кто не дал мне закончить проект с разработкой КМА, едва его начав.
Полищук наклонил голову в молчаливом одобрении, а я, встряхнувшись, задала уже свои вопросы:
— Скажите… Маша призналась? Что с ней… будет?
— Призналась, — подтвердил урядник. — Всё-таки Мария Петровна ещё молода и не искушена во лжи… А что будет — то суду решать. Но батюшка ваш, как я вижу, с адвокатом помогать не намерен.
— А что… Елена Андреевна? — Я не испытывала к Элен и толики добрых чувств, но то, как прошёлся по ней бумеранг кармы, заставляло вздрогнуть.
Полищук посмурнел.
— Мачеха ваша в душевном нездоровье.
