Аппетит чувствуете?
— Да. — При упоминании еды у меня и впрямь засосало под ложечкой.
— Много пейте, — наставительно продолжил доктор. — Неплохо было бы отворить вам кровь…
— Не надо! — выпалила я, неловко пытаясь спрятать руки под одеяло. — Не надо кровопусканий, я и так поправлюсь!
— Вы мне, Анна Никитична, не говорите, что надо, а что не надо, — немедленно раздражаясь, отрезал Васильковский. — Одни врачи кругом, только без диплома.
— Извините, — на всякий случай сказала я. — Не хотела вас обидеть.
Доктор смерил меня сердитым взглядом и поднялся со стула.
— Сейчас наведу вам микстуру, — сообщил он, ставя на тумбочку у изголовья свой саквояж. — Выпьете и вечером тоже, но вечернюю порцию — только из моих рук. Не в обиду, Анна Никитична, но у вас в усадьбе чёрт знает что творится!
— Но ведь уже всё, да? — тихо спросила я, наблюдая, как Васильковский с профессиональной ловкостью смешивает ингредиенты. — Машу арестовали, я верно услышала?
— Верно, — нехотя подтвердил доктор. — Хотя вам пока совершенно незачем думать обо всём этом. Конечно, Михаил Романович настаивает на разговоре с вами, но, пожалуй, сегодня ещё лучше поберечься.
Мне не хотелось признавать его правоту, однако то обстоятельство, что я до сих пор с трудом шевелила руками и шеей, заставило меня проглотить возражения. Потому я предпочла перевести тему, спросив:
— Скажите… а как папА?
И хмуро отметила, что естественная живость речи тоже начинает сходить на нет.
— Слава Богу, ночью он всё проспал, — сообщил Васильковский. — Утром, правда, ему всё же пришлось поволноваться, однако известие об аресте Марии Петровны он воспринял, м-м, без особого огорчения. Вот, выпейте.
И он выпоил мне столовую ложку какой-то горькой дряни. Спрашивать, из чего она была намешана, я не стала, предвидя вместо ответа по существу новую обиду. Лишь понадеялась, что состояние моё от этой микстуры не ухудшится. А Васильковский спрятал пузырёк в саквояж и строго напомнил:
— Вечером примете порцию только от меня. А теперь вам бы неплохо поесть… Да где эта прислужница опять запропала? Черепаха быстрее двигается!
К счастью для Феклуши, она как раз вошла с подносом, на котором стояли графин с водой и два стакана. Васильковский прежде попробовал питьё сам и только после этого позволил прислужнице напоить меня. Приказал ей:
— Оставайся здесь. Я сам передам на кухню, какой завтрак приготовить Анне Никитичне, и велю, чтобы сразу несли сюда. А ты смотри, прежде всю еду сама пробуй, поняла?
— Как не понять, господин дохтур! — закивала Феклуша.
— Смотри! — для пущей острастки погрозил ей Васильковский. Затем сказал мне: — Я ещё загляну к вам, но попозже. Отдыхайте, — и отправился восвояси.
А я, разумеется, и не подумала слушаться. Оставшись с Феклушей наедине, слабым жестом подозвала её и, не скрывая горячего любопытства, выдохнула:
— Ну, рассказывай!
Прислужнице не надо было повторять дважды.
— Ох, барышня! — затараторила она, от полноты чувств вращая глазами. — Ох, что было! Мне-то вчера господин урядник велел идти отсюдова, да так, чтоб барышне Мари непременно попасться. А ежели вопросы станет задавать, отвечать, что господин дохтур меня на ночь отпустил. А господин дохтур сказал, чтоб я где-то поблизости держалась, только тихо-тихо. Вдруг понадоблюсь. Ну, я и затаилась, в детской-то. Сами знаете, она тут недалече и пустует давно. Ну, я и придремала чуток, а потом шум, гам, барышня кричит, дохтур меня кличет. Я бегом к нему, потом за молоком для вас, потом за грелкой. Тута барыня прибежала — чуть ли не в обморок падает, оттого что барышню заарестовали… Ну, господин урядник с господином Стрельниковым её как-то увели, и вроде стихло всё. Я с вами оставшуюся ночь просидела спокойно. Утром вот только барыня явилась, да дохтур её не пустил. Но когда я за водой вам ходила, такое узнала!..
Я хмыкнула про себя: теперь стало понятно, отчего Феклуша задержалась. И с любопытством, перед которым спасовала даже физическая слабость, поторопила:
— И что же ты узнала?
— Барышню на ночь в зелёной гостевой заперли, — страшным шёпотом сообщила Феклуша. — И Степана к двери приставили, чтоб её охранял, а Макара под окно сторожить отправили. А барыня, видать, до утра думы думала — свет вроде у неё горел. А как рассвело к господину уряднику пошла. Тот как раз вздумал обыск у барышни в комнате проводить. Ну, барыня опять взволновалась, зашумела, побежала к барышне — а её не пускают! Она совсем в крик, и барышня в крик: спасите, мол, маменька, помогите! Степан рассказал, барыня чуть тигрой на него не бросилась, да спасибо, господин Стрельников удержал. Тогда она бегом к вам, а тута дохтур. Она после к барину вроде порывалась, ток господин Стрельников её не пустил.
— И правильно! — с невесть откуда взявшейся энергией одобрила я. — ПапА только скандалов не хватало!
— Барин-то, говорят, спокойный, — заметила Феклуша. — Как ему сказали, что вы живая, а барышню Мари арестовали, так и поспокойнел. Глашка рассказала, он всё господину уряднику за орден обещал похлопотать, а господину Стрельникову — разрешить хоть всю барскую землю перекопать, вот.
«Стрельников рад, наверное, — подумала я. — Здесь ему теперь сплошная поддержка будет. Но как он вообще в это расследование ввязался, да ещё настолько плотно?»
Я повторила вопрос Феклуше (в сокращении, конечно, — длинные фразы окончательно стали для меня непосильным трудом), и та сначала растерянно захлопала ресницами, а затем сообразила:
— Так вы ж не знаете ничего! — и принялась описывать, как Стрельников появился в усадьбе едва ли не в момент отравления и как всячески меня спасал.
— Ток дохтур потом крепко ругался на уголёк, — в конце призналась рассказчица. — Наказал никогда ничего больному не давать, ежели в обмороке он. Так что вы, барышня, не шибко серчайте. И учёный господин Стрельников того не знал, и я, дура, тоже.
«Едва не умерла во второй раз, — подумалось мне почти философски. — Но то-то Стрельников на меня смотрит с такой тревогой! С совестью человек. И, пожалуй, в качестве крайнего средства это можно использовать».
