После разговора со Стародубцевым я задремала — слабость до сих пор была ужасная. Последней, кого видела, перед тем, как закрыть глаза, была Феклуша, сидевшая в своём уголке и ловко штопавшая чью-то рубашку. Абсолютно мирная картина, вот только разбудило меня уже чувство глухой тревоги. Я распахнула глаза и подавилась возгласом.
Прямо передо мной на гостевом стуле сидела Элен.
Васильковский сказал о Маше «одна тень осталась». То же самое можно было без преувеличения сказать и о её матери. Элен спала с лица, под глазами у неё лежали глубокие тени, причёска почти не прикрывала шишку на лбу — похоже, этот момент перестал быть важным. Незваная посетительница носила глубокий траур и, словно гипнотизируя, смотрела на меня немигающим взглядом, тёмным, как её глухое платье из чёрной тафты. Будь на моём месте Аня — вполне возможно, лишилась бы чувств от вида жуткой визитёрши. Однако я лишь мгновенно подобралась и одним движением села на кровати.
Если Элен до сих пор не душила меня подушкой, значит, пришла поговорить. Вот только куда она дела мою верную сиделку?
— Где Феклуша? — отрывисто спросила я.
Гипсовую маску лица Элен трещиной расколола усмешка.
— Как обычно, болтает в кухне. Я давно подумывала выгнать её… И хорошо, что не выгнала.
В комнате вновь повисла пауза, с каждой секундой всё сильнее натягивавшая нервы на невидимой дыбе. Элен смотрела на меня, я — на неё. Заставляла себя быть неподвижной и не отводить глаз, мысленно твердя, что чем дольше длится игра в гляделки, тем больше шансов, что кто-то войдёт.
И Элен тоже это сообразила. По её лицу пробежала судорога недовольства, и Анина мачеха наконец разбила мутное стекло молчания.
— Ты будешь просить отца, чтобы он нанял для Мари лучших адвокатов. — Слова щёлкали монотонными ударами метронома. — Пусть назначат штраф, что угодно, только не каторгу. Мари должна выйти на свободу, слышишь? Иначе я сделаю всё, чтобы вместе с ней в Сибирь отправили и тебя.
Я вопросительно приподняла брови, выражая крайнее удивление от услышанного. И Элен, подавшись вперёд и полосуя меня взглядом, процедила:
— Флакон спрятала ты. Значит, он принадлежит тебе, и отца травила тоже ты.
У меня чуть веко не дёрнулось от такой чуши. Однако помня, что с сумасшедшими спорить не стоит, я нейтральным тоном ответила:
— Поняла вас, Елена Андреевна. Подумаю над вашим предложением.
Лежавшие на коленях руки Элен вцепились в ткань юбки когтями хищной птицы.
— Здесь нечего думать!
Так, похоже всё-таки придётся воззвать к её способности мыслить логически. Жаль только, я почти на сто процентов была уверена, что это бесполезно.
— Елена Андреевна, вы разве не понимаете? — без агрессии начала я. — ПапА заболел гораздо раньше, чем я вернулась в имение. А с моим возвращением он, наоборот, стал с каждым днём чувствовать себя лучше. Это подтвердят не только каждый из прислужников усадьбы, но и доктор Васильковский. Как вы считаете, чьим словам это придаст весомости? Вашим или моим, когда я расскажу, откуда взялся флакон?
Элен угрожающе поднялась со стула, но и я выпрямилась, глядя ей чётко в страшные глаза.
— ПапА сказал, что не станет обвинять первым. И если Машиному адвокату удастся замять этот момент, вы останетесь на свободе. Но нужна ли вам свобода такой ценой, Елена Андреевна?
Лицо Элен уродливо исказилось, но она ещё сдерживала себя, в приступе бешенства раздувая ноздри.
«Пожалуй, хватит», — решила я. И очень мягко заметила:
— Думаю, Феклуша должна вот-вот прийти. Да и доктору заглянуть уже пора.
Элен дёрнулась, как мёртвая лягушка от удара током. Медленно отступила на шаг, другой. С заметным усилием развернулась и, всё так же не говоря ни слова, удалилась чёрным призраком.
