Тут в комнату наконец проскользнула Феклуша с подносом, на котором стояла фарфоровая кружка, и с глазами по пятаку.
— Ох, чего ж творится-то!.. — выдала она причитательное, однако Васильковский её оборвал:
— Что творится — не твоего ума дело. Молоко принесла?
— Вот, господин дохтур! — Прислужница торопливо подала ему кружку.
— Прекрасно, — кивнул Васильковский. — А теперь бегом за горячей грелкой для барышни! И второе одеяло захвати!
— Слушаюсь!
Феклуша убежала (я подозревала, что в том числе с целью успеть выяснить побольше о случившемся), а доктор помог мне выпить молоко. Приятное тепло согрело изнутри, и дрожь стала меньше. Я с тихим вздохом сползла обратно на подушки — голова продолжала болеть, но боль была терпимо тупой.
— Поспите, — с нажимом повторил Васильковский. — Сейчас эта копуша явится, и я схожу к Никите Гавриловичу — ему наверняка тоже все нервы подняли с этой «военной хитростью».
Последнее он явно процитировал — неужели урядник так выразился?
«Какая разница. — Веки опустились практически под действием силы тяжести. — Главное, Маша арестована. А подробности узнаю завтра — в том числе, почему доктору пришёлся не по нраву Стрельников».
И это решение стало моей последней связной мыслью.
Меня разбудили приглушённые голоса, горячо спорившие где-то совсем рядом.
— Пустите меня к ней! — возмущённо кричала женщина. — Я ей всё скажу, мерзавке! Это из-за неё моя дочь, моя нежная Мари…
— Елена Андреевна, Бога ради, успокойтесь. Никуда я вас…
— Это она, она всё подстроила! А теперь мою Мари арестовывают, будут судить! Какой кошмар, вы понимаете, доктор? И всё из-за этой…
— Сейчас я дам вам успокоительных капель…
— Мне не нужны капли! Я хочу вышвырнуть эту предательницу вон из своего дома! Какую чудовищную ложь она сплела! О бедная, невинная Мари!..
— Елена Андреевна, хватит. Ваша «невинная Мари» давала показания, которые указывали на вас, как на отравительницу.
«Стрельников, — угадала я, не открывая глаз, но внимательно прислушиваясь. — А говорят, похоже, за дверью, только она приоткрыта… Но погодите, Маша пыталась свалить всё на мать? Вот это апельсинка от осинки!»
— Моя Мари? — Судя по тону, от такой новости Элен получила удар под дых. — Невозможно!
— Возможно, — сухо возразил Стрельников. — Можете уточнить у господина урядника.
Тут получивший неожиданную поддержку Васильковский поспешил воспользоваться моментом и жёстко постановил:
— Всё, Елена Андреевна, хватит скандалов. Ступайте к себе, пусть вам принесут чай с ромашкой. А я проверю больных и зайду к вам, чтобы дать успокоительное.
— Я… я не верю! — Элен словно его не слышала.
— Давайте я вас провожу. — Стрельников говорил ровно, однако я шестым чувством угадала, насколько ему это неприятно. — Идёмте, вам нужно взять себя в руки.
— Это всё неправда!
Однако новый возглас прозвучал гораздо тише — похоже, Элен уже уводили под белы рученьки. Тогда я наконец открыла глаза и увидела, как дверь отворилась. В комнату вошёл Васильковский, и даже в царившем вокруг полумраке можно было разглядеть, насколько его выбила из колеи женская истерика.
«С кулаками на него кидались, что ли?» — предположила я.
А доктор, заметив мой взгляд, немедленно постарался вернуть на лицо маску профессионального спокойствия.
— Доброе утро, Анна Никитична, — чопорно поздоровался он. — Как ваше самочувствие?
— Хорошо. — И что самое удивительное, голос мой прозвучал с подтверждавшей это бодростью.
— Рад слышать. — По обыкновению, Васильковский опустился на стул у кровати и взял меня за руку, собираясь измерить пульс. Однако прежде резко произнёс, глядя мимо: — Ну что глаза таращишь? Ступай, принеси барышне свежей лимонной воды!
Повернув голову в ту же сторону, я увидела Феклушу, подскочившую со стоявшего в углу табурета. Она заспешила выполнять указание, а Васильковский занялся рутинными процедурами. Посчитал пульс, слуховой трубкой послушал лёгкие, взглянул на язык и резюмировал:
— Сегодня вам можно поесть лёгкого бульона и попить ещё молока.
