Книга Воронка. Спаси меня, страница 76 – Майя Тень

Вика замирает, когда судья читает окончательный приговор:

«Виновен по всем пунктам: организация преступного сообщества, незаконный оборот психотропных веществ, покушение на убийство, принуждение к совершению преступлений. Назначить наказание в виде 22 лет лишения свободы в колонии строгого режима. Дополнительными мерами следует признать: конфискация имущества, запрет на занятие руководящих должностей после освобождения».

В зале раздается гул. Кто-то зааплодировал. Вика плакала. На этот раз моя девочка плакала от облегчения. Она здесь, рядом со мной, сейчас мы пойдем на улицу, будем кушать вредные сладости, навестим Мухтара. А ее главный мучитель — там, за решеткой. Он будет там долго, очень долго.

Викины плечи слегка вздрагивают, но она не прячет лицо. Слезы катятся по щекам, оставляя на лице блестящие дорожки. Дрожь утихает. Я держу ее руки до тех пор, пока дыхание не становится ровным. Чуткие люди не облепляют Вику, дают ей выплакаться. Замечаю, как Елена Анатольевна, которая приехала сюда с Левушкой, отгоняет журналиста или блогера, так и норовящего навести камеру на Вику и задать ей какой-то вопрос.

— Уважаемые, все потом, — громко объявляю еще парочке женщин с камерами.

Мы выходим на улицу. Солнечный свет ослепляет после полумрака зала, и я на минуту замираю, привыкая к яркости. Вика видит в толпе Маргариту и бросается к ней. Они долго обнимаются. Толпа редеет, журналисты, понимая, что на сегодня это все, неспешно расходятся. Гул сменяется тишиной, которая вдруг словно взрывается одним словом:

— Мама!

Нет, немного поторопился. Взрыву предшевствует тишина. А потом к Маргарите бросается женщина и через мгновение к ней присоединяются трое детей, полталкиваемые мужчиной.

— Это наша бабушка! — объясняет старшая младшим.

Магарита оседает прямо на асфальт, но ее берут за ручки и аккуратно усаживают на скамью. Она плачет громко, временами переходя на вой, но никому и в голову не пришло бы сказать, что это некрасиво и тем более сделать замечание.

Сильнее прижимаю Викусю к себе: все это время она была со мной, а Маргарита — одна. Она и не мечтала, что дети когда-нибудь ее простят, придут, обнимут. Что ж, все у них впереди. К счастью, Панфилов, вынесший ей смертельный приговор не успел привести его в исполнение.

Замечаю, что и Вика украдкой вытирает слезы. Маргарита, только что облегченно обнимающая Вику, уже забыла про нас. Она вся там, с ними, со своей семьей. Они уходят, даже забыв попрощаться. Кто сможет обвинить в этом несчастную семью?

— Молоко! — шепчу Вике.

— Что? — Вика не понимает о чем я говорю, а может уже и забыла про сегодняшнее утро.

— Вон Маргарита — твое убежавшее молоко уходит, ты утром спрашивала про знаки.

— А-а-а — улыбается Вика.

И я тоже улыбаюсь.

Вика

— Наконец, все разрешилось. Учитель, — я по привычке называю его Учителем, но каждый раз исправляюсь, не хочу, чтобы в моей памяти он — бандит с криминальным прошлым, мастерски коверкавший судьбы, оставался Учителем, — то есть Максим Панфилов еще много лет проведет на зоне.

После заседания суда прошло дней десять, но столь болезненное прошлое нельзя так быстро убрать из своей памяти. «Ты лучше при мне выговаривайся, даже если это одно и то же много раз, чем будешь прятать воспоминания и чувства в глубины подсознания в стремлении быстрее избавиться от них», — сказал мне как-то Илья.