Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 23 – Василий Загорский

От этого увлекательного занятия его оторвал подъехавший извозчик. Они уселись в сани и отправились к дому княгини Волконской. Там, на набережной Мойки, правнук генерал-аншефа Абрама Петровича Ганнибала поэт Пушкин снимал квартиру вместе со своим семейством.

Спустя пятнадцать минут они были на месте. Правда, войти в дом так и не поспели. Едва они отпустили извозчика, из дверей вышла высокая стройная дама в соболиной шубке и со светлой вуалью на лице.

— Однако, – сказал Аминин, провожая даму взглядом, – не госпожа ли это Пушкина собственной персоной? Как говорил знакомый поэт: а что же делает супруга одна, в отсутствие супруга?

Дама села в экипаж, кучер дернул вожжи, и карета покатила прочь.

— Куда это она? – сказал Терентий, провожая глазами экипаж.

— Вот ты и узнаешь, – усмехнулся надворный советник.

Помощник стал озираться в поисках извозчика, но Феликс Васильевич запретил ему преследовать даму на извозчике, сказав, что нужно быть как можно более незаметным.

— Незаметным? – возмутился Терентий. – По-вашему, я буду незаметным, если помчусь по улицам с лошадиной скоростью?

— Ты понял, о чем я говорю, – холодно отвечал надворный советник. И, смягчившись, добавил: – Я полагаю, далеко бежать тебе не придется. Едва ли Наталья Николаевна поедет дальше Зимнего дворца…

Его императорское величество Николай Первый стоял в парадном зале Зимнего дворца и любовался собственным портретом кисти крестьянского художника Александра Полякова. И хотя портрет был писан крепостным человеком, он, как казалось императору, очень точно передавал человеческую и историческую суть самодержца.

Задумчивую мягкость во взоре, доброту, глубину, философичность и вместе с тем готовность выступить из сумрака под сияющие лучи мировой славы, не уступающей, а паче того и превосходящей славу старшего брата его Александра, славного усмирителя корсиканского чудовища Буонапарте, – вот что, по мнению Николая Первого, выражал сей портрет.

Его величество так увлекся лицезрением себя самого, словно совершенно забыл, что за спиной его, потупив очи, стоит Наталья Гончарова. После замужества, конечно, вернее было звать ее Пушкиной. Но императору нравилось думать, что эта ослепительной красоты женщина все еще свободна и никому не принадлежит. У русского царя была слабость – ему хотелось, чтобы все женщины мира принадлежали ему одному. Слабость понятная и простительная. Более того, слабость эта присуща многим мужчинам не августейшей крови и даже вовсе не родовитым.

Не то чтобы Николай Первый не любил свою супругу Фредерику Луизу Шарлотту Вильгельмину, в крещении Александру Федоровну. Нет, само собой, он любил ее, уважал и высоко ценил ее ум. Но, кажется, тот же Пушкин говорил, что, если дома человека каждый день ждет обед, это не значит, что ему теперь и в ресторацию не ходить. Для тех, кто не воспаряет умом до императорских высот, разъясним, что сия аллегория означает следующее: любящая жена – вовсе не препятствие к тому, чтобы обращать благосклонный взор на других женщин.

Увы, один из могущественнейших людей на земле не мог поддаться и такой простительной слабости – приходилось ограничивать себя даже в фаворитках. И это понятно: что сказали бы подданные, когда бы император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский приударял за каждой понравившейся ему женщиной, словно племенной жеребец?