Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 16 – Василий Загорский

Терентий скорчил рожу: вот и видно, что господин надворный советник не знает мужей. Да иной ревнивец не то что жену, он и тещу может убить, и свояченицу, и шурина, и все семейство вплоть до троюродных бабушек, он кого угодно убить может, вот какое это чувство – ревность!

— И все же меня не оставляет ощущение, что история не так проста, как кажется. – Похоже, надворный советник не очень-то слушал, что говорит ему собеседник. – Более того, я склоняюсь к тому, что все дело хитро подстроено.

— Кем именно подстроено?

— Ну, скажем, сыном. Мать мертва, отец в кутузке, теперь, скорее всего, пойдет в каторгу. Все наследство, таким образом, достается сыну.

— Ловко придумано, – восхитился Терентий, – жалко, у вас у самого нет богатых родственников – уж мы бы озолотились.

— Так ты, негодяй, полагаешь, что я для твоего удовольствия истребил бы своих родных? – ледяным тоном поинтересовался Аминин.

— Для моего – никогда, для своего – другое дело.

Аминин уже не слушал эту чепуху, он о чем-то думал. Терентий тоже понял, что время пустой болтовни кончилось.

— А коли так, – сказал он осторожно, – не поговорить ли нам с господином Измалковым-младшим?

Надворный советник поглядел на Терентия иронически. А зачем же еще он ехал сюда из другой части города? Полюбоваться афишей Александринского театра?

— Выходит, они где-то рядом живут?

Аминин кивнул: он взял адрес Измалковых у Утицына.

— Хоть какая-то польза от дурака, – проворчал Терентий.

Надворный советник с ним не согласился: пристав вовсе не дурак, у него живой ум, хоть и несколько ограниченный циркулярами. Так или иначе, с Утицыным они расстались друзьями – он наверняка еще им пригодится…

— Зачем это он пригодится – разве что засадить в каталажку какого-нибудь неприятного нам человека, – пробурчал Терентий.

Но Аминин ответить не успел – разговор их прервал средних лет одутловатый господин в видавшем виды сизом пальто. Он явился словно из-под земли и, покачиваясь от избытка благонамеренности, грозно выкрикнул:

— Николай Васильевич Гоголь – гений русского театра!

— В этом не может быть никаких сомнений, – вежливо согласился Аминин.

— Комедия его «Ревизор» по силе своей не уступает Шекспиру и Мольеру, – продолжал человек в пальто, ободренный дружелюбным приемом столь благородных господ.

И это утверждение возражений не вызвало. Обнадеженный незнакомец перешел в решительное наступление.

— Я артист, – воскликнул он с таким пафосом, как будто был по меньшей мере Бог Саваоф, – и фамилия моя Щербачев!

— Не слыхали, – проворчал Терентий.

Однако артист никак не откликнулся на это неуместное замечание и продолжал гнуть свою линию.

— Да, милостивые государи, именно вашего покорного слугу зовут украшением Александринки! Вы меня, конечно, узнали?

— Не узнали, – по-прежнему грубовато отвечал Терентий.

Но суровые слова его не обескуражили Щербачева.

— Разумеется, – загрохотал он, – вы не можете узнавать меня без грима, так сказать «о натюрель»^[3]! Но поверьте, на сцене я вытворял такое, что сам государь рыдал от избытка чувств.

Терентий открыл было рот, чтобы сказать новую гадость, но надворный советник опередил его.

— И каково же ваше амплуа?

— Амплуа? – Артист задумался на миг, но потом осенился и раздвинул руки, словно пытался остановить лошадь. – Широчайшее! Да, господа, подобного амплуа не было ни у Шекспира, ни у Мольера. Герои-любовники, благородные отцы, резонеры, инженю…