Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 120 – Василий Загорский

Очень скоро после чудесных манипуляций горностая Пушкин порозовел и открыл глаза.

— Легче вам? – спросил Аминин, глядя прямо ему в лицо.

— Да, – с удивлением сказал Пушкин, – и боль почти ушла. Видно, рана моя не так тяжела, как я думал.

Аминин ничего на это не ответил, взял стул, поставил рядом с диваном, где лежал Пушкин, сел, не сводя глаз с поэта.

— Александр Сергеевич, – сказал он чрезвычайно внушительно, – я сейчас задам вам один вопрос, и прошу вас ответить на него совершенно искренне. Должен предупредить, что речь пойдет о деликатных материях – таких, в которых ответа с вас может требовать один только Всевышний да, может быть, еще ваша собственная совесть. До Господа Бога мне, пожалуй, далеко, так что можете считать, будто в лице моем воплотилась ваша совесть, и отвечайте честно, как самому себе, или даже еще честнее.

Он умолк, по-прежнему неотрывно глядя на Пушкина. Тот кивнул: спрашивайте.

— Я знаю, что Настенька Измалкова ждала от вас ребенка, – медленно проговорил надворный советник. – Прошу сказать мне, не было ли у вас в последний год связи с другими женщинами, кроме Настеньки и вашей жены?

Пушкин вспыхнул, забыв о ране, глаза его засверкали.

— Милостивый государь, – сказал он, едва сдерживая себя, – как вы можете спрашивать о подобных вещах?! Неужели вы могли хоть на секунду вообразить, что я вам отвечу?

Аминин слегка поморщился.

— Ах, Александр Сергеевич, – сказал он с досадой, – я ведь вас предупреждал о характере моего вопроса…

— Но я и подумать не мог, что дойдет до такого! – Пушкин все еще горел возмущением. – Да я, пожалуй, и на исповеди о таком говорить не стал бы, а уж вам – и подавно. А теперь прошу вас лишь об одном – уйти и дать мне умереть спокойно.

С этими словами он отвернулся к стене, явно не желая не только говорить, но даже и видеть надворного советника. Аминин озабоченно взглянул на горностая, сидевшего под столом, тот сморщил мордочку, как бы говоря: плохо дело.

— Да, плохо дело, – негромко произнес Аминин, – никуда не годится.

— Вы все еще тут, – хмуро сказал Пушкин, не глядя на него, – я разве не ясно выразился?

Аминин молчал, размышляя о чем-то, и никак не ответил поэту.

— Мне позвать слугу, чтобы он указал вам выход? – Было видно, что Пушкину стало намного легче, – им вновь овладела былая раздражительность.

Феликс Васильевич покачал головой: не нужно слугу, он и сам уйдет. Но прежде он хотел спросить, есть ли на свете вещь, которая заставит Александра Сергеевича ответить на его вопрос?

— Нет такой вещи, – решительно отвечал Пушкин. – И уж подавно нет вещи, которая заставит меня и дальше терпеть ваше присутствие.

— Я понимаю, присутствие мое вам неприятно, – кивнул надворный советник, – однако же позвольте напомнить, что вы задолжали мне дуэль.

— Я пришлю вам секундантов, как только встану на ноги, – нахмурился Пушкин. – А коли вам ждать невмоготу, так извольте, стреляйте прямо сейчас.

Аминин улыбнулся невесело: теперь он понимает, почему у господина камер-юнкера при всех его талантах врагов больше, чем друзей. Впрочем, это не имеет отношения к делу. Но что бы сказал Александр Сергеевич, если бы знал, что от правдивого ответа его зависит будущее всей России и более того – всего мира?

— Уж не в мессии ли вы хотите меня записать? – усмехнулся Пушкин.