Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 119 – Василий Загорский

* * *

Аминин был прав. Незадолго до их появления карета с Пушкиным и секундантом его Данзасом подъехала к дому князя Волконского. Данзас хотел было взять Пушкина на руки, чтобы нести в дом, но тот остановил его.

— Постой, – сказал он, – не так скоро. Вели послать за людьми, они перенесут меня в дом. Сам же иди посмотри, дома ли жена. Если дома, скажи, что я ранен, но рана не опасна, пусть не беспокоится.

Данзас сделал все, что велел поэт. Сбежались дворовые люди Пушкина, вынесли его из кареты. Явился старый слуга Пушкина Никита Козлов, взял его на руки, как дитя, понес в дом.

— Что, Никита, грустно тебе нести меня? – спросил Пушкин.

По лицу дядьки побежали слезы…

В передней их встречала Наталья Николаевна. Несмотря на предуведомления Данзаса, увидя Пушкина в столь беспомощном положении, она ужаснулась и упала без чувств. Спустя минуту пришла в себя и бросилась в кабинет, где положили Пушкина, однако тот крикнул по-французски:

— Не входи!

Поэт был ранен и весь в крови, он не хотел пугать жену. Он лишь попросил подать себе чистое белье и сам оделся. И тут в дверь постучали.

— Кто там? – спросил Пушкин.

Снаружи никто не ответил. Куда-то пропали все слуги, исчез и Данзас, ушедший успокаивать Наталью Николаевну. Почему-то Пушкину вдруг стало очень холодно в натопленном кабинете. Он снова хотел спросить, кто там, но дверь открылась без предупреждения.

— А, – сказал Пушкин, немного успокаиваясь, – это вы…

В комнату молча вошел Аминин, за ним – Терентий. Лица у обоих были чрезвычайно серьезные, даже мрачные. Силы оставили поэта, и он откинулся на подушки. Лицо его побледнело от боли, он с трудом удерживался, чтобы не застонать.

— Вот, господа, – сказал он, мучительно улыбаясь, – неожиданная картина: поэт не на Парнасе, а на смертном одре.

Тут он пресекся, отвернул голову в сторону и закусил губу – так сильна была боль в животе, куда попала пуля. Надворный советник повернулся к Терентию.

— Ты можешь что-нибудь сделать?

Помощник только руками развел: рана слишком тяжелая. Впрочем, он может остановить кровь, которая все еще сочится, и ненадолго облегчить страдания Александра Сергеевича.

— Пусть так, – разрешил Аминин, – но прежде…

Он умолк и подошел к Пушкину совсем близко. Наклонился над ним, посмотрел прямо в глаза. Зрачки у поэта были расширены, он тяжело дышал.

— Мы постараемся вам помочь, – проговорил Аминин, – но вы должны дать клятву, что никогда и никому не скажете о нашем дальнейшем разговоре.

Превозмогая боль, Пушкин улыбнулся. Кому и что он скажет? Он, может быть, и до ночи не доживет.

— До ночи вы доживете, – отвечал надворный советник, – доживете и до утра. Однако не буду вас попусту обнадеживать. Вероятнее всего, времени у вас совсем немного, от силы пара суток. Итак, вы клянетесь, что забудете о нашем разговоре?

— Клянусь, – слабо проговорил Пушкин, закрывая глаза, на челе его крупными каплями выступил холодный пот. Видно было, что ему не до разговоров, он с трудом удерживает стоны, рвущиеся из груди. – Ах, какая тоска… Сердце изнывает.

Надворный советник взглянул на Терентия, кивнул. По телу помощника прошел трепет, воздух вокруг него задрожал, мерцая. Спустя секунду рядом с диваном явился белый горностай. Он быстро и бесшумно вспрыгнул на диван, потом на грудь Пушкина, склонился над повязкой, выдохнул белое облачко, потом еще одно, и еще. Спрыгнул с дивана, забежал под стол, сделался незаметен.