Книга Зеркала и отражения, страница 77 – Игорь Москвин

— Одно время Александр Александрович навещал Ивана Сидоровича. Только потом стало ясно, что господин Иванов имел целью визитов совсем другую особу…

— Анастасию?

— Именно её.

— Что вы о нём можете рассказать?

— Да я толком его не знал. Я – управляющий и среди гостей не фланировал, когда они наезжали. Больше с ним хозяин общался – закроются, бывало, в кабинете и там беседуют. О чём, ей-богу, не знаю, да мне и не до гостя было. Столько дел по имению и хозяйству.

— Часто бывал в доме господин Иванов?

— Не то чтобы часто, – уклончиво ответил Игнатий Тимофеевич.

— Но вы могли его хорошенько рассмотреть?

— Мог, но не приглядывался я к нему. Ну, приходит, хоть какое-то развлечение хозяину. А тут вдруг призывает меня к себе Иван Сидорович и строго-настрого запрещает его даже на порог пускать. Что там между ними произошло, не знаю.

— Любопытно, – протянул Гурский. – И после этого Анастасия пропала?

— Не сразу, месяца через три.

— А вы, Игнатий Тимофеевич, об этом обстоятельстве ничего мне не говорили, – с некоторой обидой произнёс урядник.

— Хозяин не велел, а его слово крепко, как алмаз. Если что приказал, то перечить никто не смеет.

— Давайте прекратим обиды. Мы собрались по серьёзному делу, – нахмурился Гурский. – Игнатий Тимофеевич, вы можете описать господина Иванова?

— Роман Сергеевич, – управляющий в первый раз назвал петербургского чиновника по имени и отчеству: видимо, начал питать тёплые чувства к сыскному агенту, от которого зависело теперь возвращение Анастасии домой и следовательно, здоровье хозяина, – я не мастер, да и времени прошло вон сколько…

— А вы попробуйте.

— Ну, что я помню?.. Высокий, стройного телосложения…

— По выправке – военный или нет?

— Нет, думаю, он в армии не служил.

— Значит, не бывший офицер, – сказал тихо Гурский.

— Так… высокий, я уже сказал. Руки холёные, но всегда, даже в тёплое время, ходил в перчатках, тонких таких.

— Но вы же руки рассмотрели?

— Ну да, хотя внимания особо не обращал. Лицо такое вытянутое, прямо-таки лошадиное, худобы добавляли впалые щёки и бородка такая, профессорская…

— Почему профессорская?

— У нас по соседству профессор проживает, так у него такая же. Только у профессора чёрная, а у этого русая, и такие же волосы.

— Седина, шрамы у него были?

— Увы, боюсь вас разочаровать. Господин Иванов, видимо, подкрашивал волосы, так что седины ни в бороде, ни в волосах я не видел. Глаза, правда, странные, – Игнатий Тимофеевич на миг задумался, – блёклые какие-то, то ли от болезни, то ли ещё по какой причине, не знаю. Может, такие от матери с отцом достались, не ведаю. Но как посмотрит, так сразу кажется… Ну, неприятный взгляд: сам вроде улыбается, а глазами так и сверлит. Что ещё? Одежда на нём всегда выглажена, без единой складочки, обувь начищена, блестит как зеркало. Я даже удивлялся.

— А как выглядела Анастасия?

— Анастасия? – переспросил Игнатий Тимофеевич. – Даже не знаю, что сказать.

— Ну, волосы, глаза, лицо, – подсказал Гурский.

— Волосы… – Управляющий задумался, но тут же спохватился: – А вы на фотографической карточке сами увидите.

— Вы говорили, что Анастасия рисовала. Остались ли после неё картины или рисунки?

3

Вот кого первым не ожидал увидеть в своём кабинете, так это Пронина. Надзиратель 2-го участка славился не только мрачным настроением и некоторым тугодумством, но и неторопливостью решений. Теперь он сидел перед Гречёвым, но не смел положить ногу на ногу – то ли субординация не позволяла это сделать, то ли остатки армейской дисциплины.