Книга Зверь в Ниене, страница 119 – Йёрген Теодорсон

Он даже устоял на ногах.

Ингмар ринулся вниз. Из-за деревьев показался ленсман и выстрелил из ружья ему вслед. Ингмар дёрнулся, но продолжал бежать, набирая ход. Мелкий снег не мешал ему.

Рослый ражий мушкетёр с плотной фигурой любителя поесть никуда не торопился. Он положил ствол на нижний сук дерева, нацелился и выпалил беглецу вослед.

Мушкетёров не было возможности остановить. Они не подчинились бы команде письмоводителя, а Хайнц сознавал, что у него нет духу выкрикнуть приказ, да и желания такого нет.

Пуля толстого мушкетёра попала Ингмару в спину. Беглеца сбило с ног, он покатился по склону как снежный ком.

Ствол ближайшей сосны послужил ему последней преградой.

«Не я. Хотя бы это сделал не я, – подумал Хайнц. – И не ленсман, а случай. Все подтвердят».

Теперь он знал, как поступит с тощей сукой Хильдой.

Тойво Саволайнена оправдали по всем обвинениям в убийствах, в совершении которых он оговорил себя, испугавшись палача, и приговорили к смертной казни за скотоложество – грех для христианина непростительный.

У Висельного дерева собрался весь город и многие жители деревень. Не было только насельников поместья Бъёркенхольм и кавалерии из гарнизона Ниеншанца. Конвоировать преступника на казнь выехал генерал-губернатор со своими рейтарами.

Когда к виселице подкатил возок с осуждённым, палач с подручным вывели его и встали рядом, ожидая, пока все знакомые попрощаются.

Малисон стоял в средних рядах с братом, Аннелисой, детишками её, будущими тестем и тёщей, и проститься с Глумным не рвался. Под Висельным деревом хорошо было посидеть-подумать в тёплый день. Смотреть и понимать, для чего на самом деле эта лужайка, было боязно.

— А ведь и ты мог быть там, – Малисон кивнул на виселицу брату. – Спасла кубышка.

— Век не забуду, – молвил Фадей.

— Помни милость королевы, – насмешливо сказал Малисон по-русски.

— Буду за неё молиться, – вздохнул брат и едва слышно уточнил: – За кубышку.

Когда Тойво оставили в покое, он отлежался на гауптвахте и снова начал радоваться жизни. Могла напоминать боль в членах, но Тойво давно сделался привычен к проходящему чувству боли.

Заморыш ждал, и все видели, какой он тощий и маленький. Держал перед собой скованные длинной цепью руки и улыбался, как улыбался всегда. Пастор Фаттабур причащал его в каземате и вынес оттуда уверенность, что слабоумный не понимает, куда он отправляется и как с ним там поступят.

Из всей семьи прощаться подошла только мать. Ни дети, ни Валттери Саволайнен не стронулись с места. Наблюдали, насупившись, как она подошла к сыну, что-то тихо сказала ему и поцеловала в лоб.

Зато потянулись соседи.

— Я знал, что это не ты. Никогда на тебя не думал, – признался Тилль Хооде и похлопал по плечу.

Линда-Ворона с матерью подошла и долго смотрела в глаза, потом заплакала и ушла, не проронив ни слова.

Соседи подходили и возвращались в толпу, чтобы посмотреть, как его повесят.

Последней к Глумному Тойво пришла Безобразная Эльза.

Когда она оказалась рядом, Тойво непроизвольно отпрянул – столь была девка страшна, – но Эльза развернула плечи, быстро шагнула вперёд и смело впилась ему в губы.

Она была выше заморыша, и ей пришлось нагнуться.

Толпа замерла.

Многие перекрестились не по одному разу.

Когда Безобразная Эльза оторвалась от него, Той-во стоял обалдевший. Лицо его просветлело. А потом на губах появилась известная всему Ниену глумная ухмылочка.