Книга Круговорот и тени, страница 391 – Джин Родман Вулф

Схожую отповедь я получил от одного химика с Филиппин, ужасно, в самом деле ужасно огорчённого смертью Шилдса в финале «Каслвью», ставшей для него сильнейшим эмоциональным ударом. Он тоже изрядно негодовал и скорбел. Словно потерял друга. Он вправду весьма, весьма сроднился с Уиллом Шилдсом, а в конце Уиллу Шилдсу пришлось биться с Доктором, в действительности оказавшимся своего рода вервольфом, и в бою Шилдс погиб. Погиб, а человек этот огорчился до глубины души. Случается и такое.

Ещё один человек, издававший весьма влиятельный фэнзин, посвящённый рецензиям и обзорам, во всех обзорах моих произведений ругал меня на все корки. Если по сути, ненавистным в моём творчестве для него оказалось отличие от других произведений, от всего, что привык читать он. Это-то обстоятельство его и возмущало, причём возмущало всерьёз. Я написал ему нечто вроде: «На свете есть тысячи книг того самого сорта, который вам требуется – простых, незамысловатых, линейных в сюжетном смысле историй из тех, которые столько раз служили вам предметом исследования. Полки каждого книжного магазина в мире стонут, ломятся под тяжестью подобных книг. Их тонны и тонны. Отчего всё вокруг непременно должно соответствовать этому шаблону?» Он, разумеется, объясниться не пожелал, но со временем мне сделалось ясно: пока на свете существует хоть одна книга, выбивающаяся из общего ряда, он чувствует в ней угрозу. Знает: не все книги привычны, знакомы и утешительны. Есть также эти странные псевдокниги – а ну как выпрыгнут из-за угла, как укусят, как принудят задуматься о вещах, даже в голову доселе не приходивших, пожалеть о возможностях, упущенных тридцать лет тому назад, или ещё о чём-нибудь этаком! Не на шутку встревоженный сим обстоятельством, он негодовал, злился на меня, осмелившегося писать подобное.

П. Р.: Странно… казалось бы, что можно иметь против романов, бросающих вызов как общепринятым нормам, так и читателю?

Дж. В.: Для меня это в то время тоже оказалось весьма неожиданным, однако я убедился: случается и такое, и объяснять людям, что так делать, так мыслить не стоит, бессмысленно. Не подействует. Ни поступки, ни мнения их не изменятся ни на йоту.

П. Р.: Помнится, в одном обзоре «Каслвью» писалось, что обозревательнице поневоле пришлось прерывать чтение, наводить справки по поводу каждой аллюзии, каждой отсылки в тексте, чтоб лучше его понимать… ну, этим, по-моему, время от времени приходится заниматься нам всем. Однако, проделав всё это и, несомненно, значительно расширив собственные познания о легендах и мифах Артурианы, она призналась, что почувствовала себя круглой дурой или обманутой, и вот этого я понять никак не могу. Книга ведь обучает или хотя бы подсказывает, что для лучшего её понимания необходимо расширять кругозор.

Дж. В.: Я не могу понять, с чего бы ей чувствовать себя обманутой. Зачастую обозреватель, столкнувшись с не понравившимся произведением, начинает барахтаться, искать опору, старается выяснить, в чём причина, что, по крайней мере, честно, или выдумывает причину для обвинений в адрес произведения сам, и это уже совершенно бесчестно. Лично я, сталкиваясь с явлениями такого рода – а происходят они довольно-таки регулярно, – возмущаюсь до глубины души.

Некоторое время тому назад в нашей стране подняли невообразимый шум вокруг тоненькой детской книжки о чёрном кролике и кролике белом – о замечательных во всех отношениях кроликах, по ходу дела ставших друзьями. Книжку заклеймили расистской, а подобные аргументы, сами понимаете, как нельзя лучше демонстрируют решимость остаться ею недовольными. А писать настолько хорошо, чтоб угодить тому, кто изначально настроен на недовольство, заранее настроен сказать: знаю, знаю, книга выйдет плохой, бесчестной, полной гадостью… настолько хорошо писать, по-моему, невозможно. Неважно, как хороша, как честна книга – подобной стены автору не прошибить ни за что.