Книга Круговорот и тени, страница 166 – Джин Родман Вулф

Едва он открыл глаза, ему на миг почудилось, будто из воды на него глядит Шёлк, однако то было всего-навсего его отражение – туманное, тусклое, почти в тот же миг исчезнувшее на глазах.

— Ты здесь, патера. Знаю, ты здесь, и увести тебя отсюда не в моих силах. Однако ты вполне мог бы поговорить со мной хоть минутку. Я ведь пришёлся тебе по нраву с самого начала. Нравился тебе, как никто другой… почти никто другой во всей нашей палестре.

Похоже, цветы погибли не все: в прохладном ночном воздухе повеяло чем-то душистым.

— Прошу тебя, патера. Откликнись, будь добр, откликнись. Мне ничто в жизни настолько ещё не требовалось. Откликнись, покажись всего на минутку.

— Я не любила никого, кроме тебя. Никого. Никогда.

Уха коснулись тёплые губы, и в глади пруда возник Шёлк, постаревший Шёлк, преклонивший колени над водой бок о бок с Гиацинт. Оба приветливо улыбались ему.

Увидев его, терзаемая зевотой горничная, отворившая ему на стук в дверь Дворца Кальда, в изумлении вытаращилась, разинула рот и поспешно отскочила с дороги. Наконец-то отыскав нужную комнату и вновь взяв в руки посох, некогда принадлежавший мужу хозяйки приснопамятного крестьянского домика, он услышал донёсшиеся снаружи, откуда-то издали выстрелы и распахнул окно.

Стреляли трижды, из пулевого ружья. Выглянув наружу, он услышал ещё два выстрела, а спустя ещё полминуты мимо дворца галопом промчался конный стражник.

Горничная, дожидавшаяся в фойе, дабы выпустить посетителя и запереть за ним дверь, явно спала на ходу, поскольку, предупреждая об опасности на улицах, назвала его кальдом.

— Действительно, один выстрел означает чью-либо гибель, – с улыбкой возразил он, – но множество выстрелов попросту значат, что кто-то палит почём зря мимо цели.

Сам он усвоил этот урок давным-давно, под огнём гораздо опаснее нынешнего, на улицах города, а после и в подземельях. Сейчас бы денег, чтобы вознаградить девушку за то, что выпустила его, и за очевидную заботу о нём… но, увы, в кармане всего две карточки, а целая карточка – чересчур, чересчур много. А-а, ладно!

— Возьми-ка.

Вложив карточку в ладонь девушки, он поспешил прочь, пока она не успела смутить его, рассыпавшись в благодарностях.

На необычайно тёмной улице ему не встретилось никого, кроме пятёрки спешивших куда-то стражников, а в аванзале «Горностая» оказалось ещё тише, хотя за время его отсутствия кто-то успел перевернуть небольшой столик и разбить одну из ваз. Совершенно пустой (дежуривший у стойки портье и тот куда-то ушёл), аванзал словно вымер, а лестница будто бы сделалась заметно выше, заметно круче прежнего.

Стоило ему вновь вставить ключ в замочную скважину, Свин сонно пробормотал:

— Ворон тех помнишь, браток?

— Э-э… да, Свин. Да, помню, – ответил он, не сразу сообразив, о чём речь.

— Чо говорят-то? Всё то же самое?

Должен заметить, во время зимы шатёр – пристанище далеко не из самых удобных. Случалось мне жить и в пещере, и в разных прочих местах, и все они много лучше, однако сейчас мы живём в шатре, причём по моему настоянию. «Мы» – то есть Джали, Орев и я собственной персоной.

Вчера утром мы, до этого целый день проболтавшись в виду поселения из-за встречных ветров, наконец-то вошли в нововиронский порт. Покидая лодку, мы радовались сверх всякой меры… впрочем, нашу радость ты, надо думать, представляешь себе вполне. По-моему, сойти на берег был рад даже Вейзер.