Книга Круговорот и тени, страница 169 – Джин Родман Вулф

— А книгу ты при желании мог бы написать сам. Пока мы с Крапивой работали над той, которую ныне называют «Книгой Длинного Солнца», у нас имелось великое множество дел, но каждый вечер, как только близнецы уснут, кто-либо из нас садился писать нашу книгу, а порой мы оба работали сообща.

Ученик поднял перо и задумался, будто собираясь что-то сказать.

— На самом деле тут требуется только одно – настроиться и рассказывать, как рассказал бы обо всём другу. Уверен, друзья у тебя есть.

— Дротт, Рох и Эата, – кивнув, подтвердил ученик. – Дротт чуточку старше меня, Рох тоже, а Эата немного младше.

— Однако вы дружите меж собой, все четверо?

Ученик снова кивнул.

— Тогда представь себе, будто разговариваешь с Дроттом и Рохом: перед Эатой ты, пожалуй, мог бы прихвастнуть. Рассказывай как можно лучше, занятнее, но без бахвальства.

— Ясно, – ответил он, однако тревога его не унялась.

— Обыкновенно, если речь не шла о событиях, известных Крапиве лучше, чем мне, я начинал писать первым.

— Как будто вы разговариваете?

— Именно. А Крапива, когда у неё находилось время, читала написанное мною, исправляла ошибки – благо в грамматике и правописании она разбирается много лучше, и кое-где добавляла пару-другую строк от себя. После этого за перо вновь брался я, включая добавленное ею в наш общий текст, и, может статься, дополняя его несколькими собственными мыслями. Затем Крапива переписывала всё начисто, и тогда глава считалась законченной.

— А вот погляди! – Его перо ткнуло в заглавную «Т». – Написал бы её мастер Палемон, красота вышла бы – залюбуешься!

— Оставь красоту словам. Если твои буквы разборчивы, красоты в них вполне довольно.

— Но ведь твоя жена переписывала всё, что написал ты.

— Действительно, переписывала, но это занятие было последним в череде прочих. Время от времени нам приходилось воображать события, действия, разговоры, о которых мы только слышали, и ей сие удавалось куда лучше, чем мне. А в сотне случаев она превосходно освежала мои собственные воспоминания о важных моментах. Да, почерк у неё гораздо разборчивее, аккуратнее моего, но это значило гораздо меньше.

— А я ничего не забываю. Ни одной мелочи. И не могу понять, как это возможно вообще.

— В таком случае ты просто счастливчик, – заметил я. – Вот возьмёшься собственную книгу писать, сам увидишь, какое это достоинство.

Ученик покачал головой.

— Не возьмусь, пока не обзаведусь писцом, чтоб писанина моя выглядела пристойно.

— А обзаведёшься ли?

Глядя лишь на его отрепья, в это как-то не верилось, однако стоило, подняв взгляд, приглядеться к его серьёзному, осунувшемуся лицу, я без труда поверил: этот обзаведётся.

— Да. Когда стану мастером. За мастера Гюрло чаще всего пишет мастер Палемон, а вот мастер Мальрубий обычно вызывает к себе писца, помогать с бумагами, дважды в неделю. Уж если мы велим, писцам, хочешь не хочешь, приходится слушаться. Боятся они нас.

— И это вполне понятно.

С этим я в последний раз оглядел тесную камеру и, понимая, что вскоре покину её, слегка затосковал о ней: ведь лучшего приюта для отдыха и молитвы ещё поди поищи!

— Но ты ж не боишься.

— Откуда тебе это знать? Быть может, мысленно я цепенею от ужаса.

Ученик упрямо, скептически, совсем как Жила, покачал головой.

— Уж я-то клиентов повидал всяких. Ты не боишься вообще.