Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 73 – Ксения Соболева

А потом легла в темноте и поняла, что не усну.

Дело было не только в страхе перед завтрашним западным коридором, где, по словам Тарена, меня должны были ждать люди Эвелины. Не только в тёмно-алой чаше, треснувшей от моей крови, и не только в том, что Каэль Арденн изъял записи слишком быстро, слишком уверенно, слишком по-хозяйски. Дело было в дневнике. В последней странице. В письме, которое лежало в книге по родовой магии и исчезло из-под подкладки сундука. В том, что Лиана уже однажды написала: «Я не пойду», - и всё равно пошла. У этой фразы была особая тяжесть. Она не была глупым импульсом дурочки, бегущей на свидание с недоступным ректором. Теперь я это знала. Это был выбор человека, который понимал ловушку, но увидел за ней единственный проход к правде.

И, возможно, именно поэтому мне было так трудно ждать.

Северная башня за время молчания могла измениться. Следы могли стереть. Сгоревшее - выбросить. Кровь - смыть. Если магистр Орн уже переписывал журналы, если Каэль забирал кристаллы, если Эвелина успела понять, что её имена всплывают в моих вопросах, то к утру малый ритуальный зал мог стать чистым, как официальная версия. В этом мире, кажется, умели убирать следы. Не грубо, не суетливо, а красиво: переименовывать ложь в ошибку контура, травлю - в дисциплину, клеймо - во временную меру, исчезнувшие страницы - в устаревшую редакцию. Я слишком мало знала, но достаточно, чтобы понимать: если ждать разрешения, правду похоронят раньше, чем я научусь правильно произносить все титулы.

Колокол пробил первый ночной звон. Потом второй. Академия постепенно угасала: за стеной стихали шаги, где-то далеко закрывались тяжёлые двери, в трубах и камне глухо шевелился ветер. Я лежала поверх одеяла, полностью одетая, с закрытыми глазами, и слушала. У ученического крыла тоже было своё дыхание. Шёпот в благородной галерее. Смех, слишком поздний и слишком мягкий, чтобы быть учебным. Скрип тележки у хозяйственного прохода. Короткий окрик дежурного. Потом тишина. Не полная - полной тишины в большом здании не бывает, - но достаточно глубокая, чтобы в ней можно было различить собственное сердце.

Когда пробил третий ночной звон, я встала.

Сделала это медленно, без героического порыва. Героические порывы обычно заканчиваются тем, что человек забывает нож, тёплые перчатки или здравый смысл. Я застегнула старую тёмную форму, ту самую, в подкладке которой был спрятан дневник, но сам дневник оставила в каморке. Брать его с собой было бы безумием. Если меня поймают, пусть при мне найдут что угодно, только не единственный голос мёртвой Лианы. На столе я оставила чистый лист с почти учебной записью по истории драконьих домов - на случай, если кто-то заглянет и решит, что я заснула над уроками. Настоящий список спрятала за камнем под оконной нишей. Нож для писем сунула в рукав. Оружие из него было жалкое, но голая ладонь ещё хуже. Магии я по-прежнему не знала, хотя тело Лианы умело зажигать лампу и, возможно, помнило несколько простейших жестов. В Северную башню я шла почти безоружной, почти без плана, почти без права на ошибку.

От этой честности даже стало легче.

Я подошла к двери и приложила ухо к дереву. Коридор молчал. Замок щёлкнул слишком громко, и я застыла, считая удары сердца. Никто не откликнулся. Я вышла, прикрыла дверь и, прежде чем повернуть ключ, на мгновение задержала ладонь на грубой древесине. Каморка за спиной была жалкой, холодной, тесной, но пока она оставалась единственным местом в этом мире, где я могла закрыться от чужих глаз. Я вдруг поняла, почему прежняя Лиана так аккуратно складывала одеяло и берегла треснувшую чашку. Когда человеку не дают дома, он начинает строить его из любых мелочей, которые не отняли.