Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 332 – Ксения Соболева

После испытания меня хотели оставить в лекарском крыле до утра. Лиор не просто хотела — она почти объявила это медицинским законом, против которого не действуют ни древние печати, ни Морвэйны, ни ректорские решения, ни моя привычка вставать в самый неподходящий момент. Она стояла у моей койки, сложив руки на груди, и говорила, что если я сейчас попробую «героически шататься по залам», то она лично запечатает меня не магией, а своим профессиональным презрением, и это будет страшнее любого Совета. Я слушала, лежа на подушке, и почти соглашалась. Тело действительно было выжжено изнутри. После контакта с сердцем полигона знак под ребром болел глухо и глубоко, как старая рана, которую открыли не ножом, а памятью. В голове вспыхивали обрывки: маски у осколка сердца, молодая Сайра Венн, Адриан Роан, Орн с писчим кристаллом, старый Арденн, удерживающий контур, и мужчина с холодным дымом, чьё лицо сердце до последнего не хотело отдавать.

Но именно поэтому ждать было нельзя.

— Если мы отложим до утра, они успеют подготовить ответ, — сказала я. — Не юридический. Магический. Сарвен или кто бы ни был под маской уже знает, что память вынесли.

Лиор замолчала.

Вот так впервые прозвучало имя, которое ещё не было доказано, но уже стояло в воздухе между нами. Архимаг Сарвен. Старший наставник академии. Человек, которого я видела редко, почти всегда издалека, потому что он не вёл обычных занятий и появлялся только на больших ритуалах, экзаменах крови и заседаниях, где требовался кто-то древний, почтенный и почти неоспоримый. Высокий, сухой, с длинными серебристыми волосами, собранными у затылка чёрной лентой, с лицом без возраста и глазами человека, который всю жизнь смотрел не на людей, а на линии силы внутри них. В академии его называли живой летописью печатей. Полукровки боялись его инстинктивно, хотя он никогда не повышал голос. Высокородные почитали. Преподаватели уступали дорогу. Каэль обращался к нему с осторожной сдержанностью, которую я раньше принимала за уважение к старшему наставнику, а теперь начинала понимать иначе: как напряжение между действующим хранителем и тем, кто знал слишком много о старых дверях.

Сарвен был тем, чьё имя несколько раз мелькало в старых описях, но не как обвиняемого — никогда. Как свидетеля, эксперта, хранителя сверок, старшего ритуального консультанта, члена комиссии по «нестандартным наследственным откликам». Когда Тарен сравнил отпечатки из памяти сердца с архивными записями, он стал совсем тихим. Не испуганным даже. Раздавленным собственной правотой.

— Дымовой контур старого образца, — сказал он, когда мы все собрались в лекарском крыле вокруг футляра с памятью. — Им пользовались не дисциплинарные маги. Это контур ритуального сокрытия голоса и лица. Допуск был у трёх должностей: куратора Совета при академии, старшего наставника печатей и временного хранителя при смене ректора. В последние двадцать лет все три доступа пересекались у одного человека.

— Сарвен, — произнёс Каэль.

Никто не удивился. И это было страшнее всего.

Каэль стоял у окна, очень прямой, очень холодный. После того, как Дейн подтвердила первичную проекцию памяти, в нём снова что-то закрылось — не от меня, не как раньше, не стеной контроля, а бронёй перед ударом, который он, возможно, давно ожидал и всё равно не был готов принять. Архимаг Сарвен был не просто старшим наставником. Он был одним из тех, кто обучал Каэля работе с печатями после назначения ректором. Одним из тех, кто объяснял ему, как удерживать нижние контуры, как не допустить пробуждения седьмого узла, как отличать опасный отклик от случайного. Если Сарвен был главным заговорщиком, значит, многие знания Каэля были не просто неполными. Они были построены так, чтобы вести его мимо правды.