Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 331 – Ксения Соболева

Я закрыла глаза.

Старый ректор Арденн.

Не Каэль. Но его дом. Его наследство. Его печати.

— Мужчина с холодным дымом? — спросила я.

— Пока не идентифицирован. Но его печать связана с бывшей должностью куратора Совета при академии. Возможно, он всё ещё действует под другим именем.

— Значит, голова не найдена.

— Ещё нет.

Я открыла глаза.

— Сердце?

Каэль сел не сразу. Сначала спросил взглядом. Я кивнула на стул.

— Дейн и Лиор считают, что его можно восстановить, если снять страховые цепи и вернуть согласующий контур. Но для этого нужен главный зал печатей.

— Конечно.

— Всё теперь ведёт туда.

— Да.

Он смотрел на меня внимательно.

— Вы предложили сердцу ярость.

— Оно знало страх. Я решила, что разнообразие будет полезно.

Он почти улыбнулся. Почти сразу улыбка исчезла.

— Вы могли погибнуть.

— Могла.

— Я едва не вошёл.

— Но не вошли.

— Да.

— Спасибо.

Это слово прозвучало тихо, но для нас обоих весило много. Не спасибо за спасение. За несделанное. За доверие, которое иногда труднее любой защиты.

Каэль опустил голову.

— Я не уверен, что выдержу так каждый раз.

— И я не уверена, что каждый раз выживу. У нас обоих сомнительные перспективы.

— Очень.

Мы помолчали.

Потом я потянулась к листу с клятвами. Рука дрожала, но перо я удержала.

«Сегодня в центре полигона я нашла не учебное сердце, а живой осколок древнего драконьего сердца. Его веками кормили страхом кадетов и полукровок. Через него проводили смертельные ритуалы. Оно узнало мою кровь и попыталось подчинить меня тем же способом, каким подчиняли других: страхом».

Я остановилась, вдохнула и продолжила:

«Я не дала страх. Я дала ярость. Не разрушила сердце, потому что его тоже искалечили. Забрала память. Теперь у нас есть доказательство: Совет крови, дом Роан, Орн и старые хранители академии участвовали в ритуалах над полукровками».

Перо царапнуло бумагу, оставив маленькую кляксу.

Я дописала последнюю строку:

«Сердце полигона помнит тех, кто превращал детей в топливо. Теперь эту память вынесли на свет».

Каэль молчал, пока я писала. Потом тихо сказал:

— Это станет войной.

Я посмотрела на него.

— Она уже стала.

За окном лекарского крыла темнела Академия драконьей крови. Где-то под ней билось искалеченное древнее сердце, впервые за много лет лишённое привычной пищи. Где-то в закрытом футляре мерцала его память. Где-то Совет крови уже, наверное, решал, как уничтожить доказательство, объявить меня опасной, Каэля предателем, Тарена фальсификатором, Лиор истеричной лекаркой, Гравена силовым безумцем, Ниру случайной свидетельницей, Эйрика бастардом без права голоса.

Пусть решают.

Теперь у нас было сердце, которое помнило.

И ярость, которая больше не собиралась молчать.

Глава 38. Правда в крови

Память драконьего сердца нельзя было просто принести на заседание, как приносят документ, заверенный печатью, или протокол, переписанный аккуратной рукой секретаря. Документ — вещь покорная. Он лежит на столе, пока его читают, позволяет делать вид, что смысл зависит от формулировок, терпит пометки на полях, возражения, уточнения и попытки назвать убийство несчастным случаем. Память сердца была другой. Она не лежала. Она дышала внутри футляра, тёмно-красная, тяжёлая, живая, будто маленький кусок ночи, в котором продолжали биться голоса тех, кого веками заставляли бояться. Стоило поднести к ней руку, и под кожей начинал отзываться не холодный магический след, а нечто гораздо глубже: чужой ужас, чужая боль, чужая ярость, смешанная с моей собственной. Я не знала, можно ли такую память предъявить Совету крови и остаться прежней. Но прежней, если честно, уже давно не было куда возвращаться.