Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 328 – Ксения Соболева

— Нет, — сказала я.

Слишком тихо.

Сердце не услышало. Или услышало как слабость.

Линии под ногами поднялись выше, обвивая колени. Я почувствовала, как собственный страх всплывает со дна: снова браслет, снова чужая воля, снова Дариан Роан с брачным договором, снова Каэль, ставящий щит без вопроса, снова Мариэль в камере, снова прежняя Лиана, которую все сделали смешной, прежде чем убить. Сердце пило это. Пило меня. И чем больше я боялась, тем сильнее становилось.

Страхом его не победить.

Я вдруг поняла.

Не потому, что была мудрой или особенно сильной. Просто все их ритуалы строились на одном: вызвать страх, заставить кровь раскрыться, потом направить её. Они умели работать со страхом. У сердца были века страха. Оно знало его вкус. Оно знало, как сделать человека маленьким, как сжать горло, как заставить забыть имя. Если я дам ему страх, пусть даже ради сопротивления, оно проглотит меня, как проглотило всех до этого.

Значит, нужно дать другое.

Не покорность.

Не спокойствие — его во мне не было.

Не прощение — тем более.

Я дала ярость.

Не слепую, которая бросает в огонь. Не ту, что хотела ударить Эвелину или разбить лицо Дариану. Другую. Тёмную, глубокую, собранную из всех имён, которые они пытались стереть. Ярость Мариэль, которой оставили только способ спрятать дочь. Ярость прежней Лианы, которая в круге не просила и не открыла дверь. Ярость Нары, Ильды, неизвестного мальчика, девочки без имени, всех полукровок, чьим страхом кормили древний осколок. Ярость не разрушала меня. Она выпрямляла. Делала больше. Не сильнее в боевом смысле — целее.

— Ты не получишь мой страх, — сказала я сердцу. — Он уже слишком долго кормил ваших хозяев.

Линии на ногах дрогнули.

— Хочешь кровь? Вот кровь.

Я положила ладонь на грудь, поверх родового знака под ребром. Не резала кожу. Не открывала рану. Просто назвала себя изнутри.

— Лиана Вейр. Кровь седьмой строки. Дочь Мариэль, которую сделали служанкой. Наследница тех, кого называли мятежниками, чтобы скрыть переворот. Я не кормлю тебя страхом. Я даю тебе ярость. Помни.

Последнее слово вырвалось не из головы. Из крови.

Помни.

Сердце полигона закричало.

Не звуком, а вибрацией всей площадки. Финальный круг вспыхнул тёмно-красным. Кадеты на террасах отшатнулись, некоторые упали, но страховой откат резко оборвался — словно кто-то перерезал нить, через которую сердце пило их. Я осталась в центре, и теперь весь удар шёл в меня. Каэль рванулся было вперёд, но остановился на краю круга, потому что я успела поднять руку. Если он войдёт, сердце ухватится за его страх тоже. А страх Каэля за меня был слишком сильным кормом.

— Не входите! — крикнула я.

Он застыл. Лицо стало белым, но он подчинился. Подчинился моему решению. Даже сейчас. И это тоже стало частью моей ярости — не против него, а против всего, что пыталось превратить любовь, страх и защиту в поводок.

Сердце показало мне себя.

Я стояла уже не на полигоне, а в огромном подземном зале под ним. Не настоящем, скорее в памяти. В центре висел осколок древнего драконьего сердца: не кристалл и не мясо, а чёрно-алое ядро, пронизанное золотыми, серебряными и алыми цепями. Оно было живым. Не добрым. Не злым. Искалеченным. Когда-то оно, возможно, питало испытания храбростью, согласием, силой тех, кто добровольно входил в круг. Потом Морвэйнов убрали. Цепи переписали. И сердце начали кормить страхом, пока оно само не поверило, что страх — единственный язык людей.