Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 188 – Ксения Соболева

— Крылья, — сказала я. — Полностью.

Он посмотрел на меня устало, но не стал говорить «не сейчас». И за это я, возможно, впервые за вечер была ему почти благодарна.

Разговор оказался коротким, потому что полного ответа у него действительно не было. В старых печатях основания, по словам Каэля, каждый дом-основатель изображался не только гербом, но и «формой крови» — символическим драконьим проявлением. У Роанов — распахнутые огненные крылья с копьём в центре; у Арденнов — сложенные ледяные крылья вокруг замка; у Варнов — теневая дуга; у Даленов — переплетённые полупрозрачные крылья, похожие на нити; у Вальторов — тяжёлые крылья с костяным гребнем; у Эйстров — воздушные, почти невидимые, с разорванными краями. Седьмой знак на старых печатях не показывали в учебниках. Его замазывали, вырезали, заменяли декоративным разрывом. Но Каэль видел оригинал. В ректорском хранилище. На седьмом месте были чёрно-алые крылья, раскрытые не вверх, как у дракона в полёте, а в стороны, как дверь.

— Как дверь, — повторила я тогда.

— Да, — сказал он.

И всё внутри меня стало слишком тихим.

После этого меня отпустили в каморку только под утро. Лиор хотела оставить в лекарском крыле, но я отказалась. Не резко — сил не было. Просто сказала, что хочу увидеть свою комнату и убедиться, что дверь открывается с моей стороны. Каэль ничего не сказал. Только передал Лиор маленькую защитную печать, не ректорскую, а нейтральную, которую она сама поставила на замок. Не его охрана, не его люди, не его распоряжение. Моя дверь стала чуть безопаснее именно потому, что он, наконец, не попытался сделать её своей.

Но зеркало…

Зеркало проснулось уже после.

Сначала я решила, что это усталость. Слишком много боли, слишком мало сна, слишком много слов, слишком близкий Каэль, слишком опасное ощущение крыльев между лопатками. Я стояла у умывальника, держась одной рукой за край стола, и смотрела на своё отражение. Лицо было бледным, почти прозрачным. Запястье перевязано. Волосы распущены после лекарского осмотра. На губах всё ещё жило отсутствие поцелуя, и за это я злилась на себя почти больше, чем на всех врагов вместе взятых. Я хотела увидеть в зеркале только себя — точнее, ту, кем я стала в этом теле: Лиану Вейр, позорницу, заявительницу, возможную Морвэйн, девушку с крыльями-дверями и дурной привычкой спорить с мужчинами, которые называют клетку защитой.

Но в зеркале моргнула не я.

Это было почти незаметно. Доля секунды. Я стояла неподвижно, а отражение вдруг опустило глаза раньше меня. Не позже — раньше. Как будто внутри мутного стекла жила другая задержка, другой ритм. Я замерла. Отражение снова стало обычным. Бледная девушка. Мои глаза. Мой рот. Чужая и своя кожа. Я медленно подняла правую руку. Отражение подняло. Повернула голову. Повторило. Коснулась перевязанного запястья. Повторило.

— Вот только не надо, — прошептала я. — У меня сегодня уже был насыщенный день.

Зеркало потемнело.

Не полностью, не как артефакт из страшной сказки, где стекло превращается в чёрную воду и из него тянутся руки. Просто мутная поверхность стала глубже, будто за ней погас свет комнаты и зажёгся другой — слабый, красноватый, далёкий. Моё отражение осталось, но за ним проступила ещё одна фигура. Девушка. Такая же и не такая. Тоньше, мягче, с глазами, в которых было меньше злости и больше привычной боли. Волосы заплетены не так, как носила я, а в прежнюю ленту Лианы — низко, скромно, с белой полоской, которую я видела только во сне. Форма застёгнута аккуратно, почти до горла. На лице — та самая осторожная надежда, которую я постепенно училась узнавать по дневнику.