Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 128 – Ксения Соболева

— Чьё?

— Не могу сказать точно. Слабое. Тонкое. Скорее дом Дален или кто-то обученный их связующим техникам. Может быть, подделано под них.

Мира.

Мира Дален. Мягкие глаза. Поддерживающая линия. Девочка, которая знала о письме, хотя Лиана ей не говорила. Девочка, которая плакала и говорила, что шанс даётся один раз. Но Тарен сразу сказал: может быть, подделано. Значит, нельзя бросаться на имя, как на очевидную добычу.

— А почерк? - спросила я.

— Почерк очень похож. Но смотрите.

Он достал из сумки ещё один лист - служебную копию старого распоряжения, подписанного Каэлем. Не оригинал, конечно, но почерк был виден. Тарен положил рядом восстановленные фрагменты и указал на несколько линий.

— У ректора нисходящий штрих в букве «А» всегда чуть короче, потому что он пишет быстро и сжимает конец строки. В подделке штрих ровный. Слишком правильный. Подражатель видел образец, но не чувствовал привычки руки. И ещё: Каэль Арденн никогда не пишет инициалы «К. А.» в личных записках. В канцелярии - да, на кратких распоряжениях, но если обращается лично, ставит только «Арденн» или полную подпись. Лиана могла этого не знать.

— Автор знал, что она не знает.

— Да.

Я села на пол рядом с сундуком. Каморка вдруг стала очень маленькой. Тарен осторожно собирал порошок, снимал копии, складывал прозрачные полосы между листами. Я смотрела на старую подкладку сундука и видела не ткань, а девочку, которая дрожащими руками прячет письмо, потому что не хочет идти, но не может перестать думать. Она ведь пыталась сопротивляться. Писала в дневнике: «Я не пойду». Понимала, что ловушка. Прятала письмо. Потом кто-то вытащил его, оставил фразу Эвелины или подделку под Эвелину: «Если боишься, значит, они были правы». И эта фраза ударила туда же, куда били годами. Все смеялись над её мечтой. Все говорили, что она недостойна даже смотреть в сторону ректора. Все называли её фан-клуб позором. И вот письмо - пусть подозрительное, пусть страшное - предлагало шанс узнать, была ли её мечта только посмешищем или за ней стояло хоть что-то настоящее.

Она пошла не потому, что была дурой.

Она пошла потому, что человек не может бесконечно жить, когда его единственную надежду используют как повод для смеха. Рано или поздно он идёт проверить, не было ли в ней хоть зерна правды. Даже если понимает, что за правду могут убить.

Я закрыла лицо ладонью.

— Вейр? - тихо спросил Тарен.

— Она не была глупой.

— Нет.

— Все говорили, что она глупая. Что сама виновата. Что влюбилась, писала письма, создала фан-клуб, верила в человека, который никогда не должен был на неё смотреть. Даже я… - Голос сорвался, и я заставила себя говорить тише. - Даже я сначала думала: бедная дурочка. Как можно было так легко подставиться?

Тарен сел напротив, не мешая.

— Легко?

Я усмехнулась без радости.

— Нет. Не легко. Её вели долго. Сначала сделали смешной, потом одинокой, потом виноватой за само желание быть увиденной. А потом написали письмо от имени единственного человека, в котором она видела не любовь даже, а возможность справедливости. Это не глупость. Это убийство через мечту.

Тарен долго молчал.

— В архиве есть термин, - сказал он наконец. - «Использование внутреннего допуска».

Я опустила руки.

— Что?

— Когда замок невозможно открыть снаружи, ищут того, кто сам откроет его изнутри. Не силой. Убеждением. Страхом. Надеждой. Письмо было таким ключом. Лиана сама пришла. Значит, для комиссии она виновата. Но замок открывал тот, кто знал, где у неё внутри дверь.