Книга Когда горы молчат, страница 10 – Юлия Белоброва

твоём теле, даже если придётся заставить весь аул смотреть, как ты учишься смирению. Руслан бросился на него, забыв про рану, про боль, про всё, кроме одного: он должен защитить её. Но Темир даже не пошатнулся. Он встретил его движение с пугающей точностью — так, словно заранее знал каждый шаг, будто вся эта ночь была лишь декорацией, созданной для его торжества. Одним резким, выверенным движением он схватил руку Руслана и переломил два пальца, будто это были сухие ветки. Хруст прозвучал в ночной тишине особенно громко, неестественно отчётливо — как щелчок капкана, защёлкнувшегося на жертве. Этот звук отозвался эхом в горах, будто сами скалы одобрили жестокость Темира.

Руслан пошатнулся, лицо исказилось от боли, но он не закричал. Только стиснул зубы так, что на скулах вздулись жилы, и из груди вырвался глухой, звериный стон, в котором не было ни мольбы, ни надежды — только горькое осознание, что его сила оказалась ничтожной перед холодной жестокостью врага. Асият закричала. Её крик разорвал ночь, как лезвие разрывает ткань, и на мгновение даже звёзды будто потускнели, не желая видеть этого. Но крик быстро захлебнулся в собственном отчаянии, превратившись в сдавленные рыдания, которые она пыталась удержать, чтобы не дать Темиру ещё одной победы — победы над её гордостью. Темир отшвырнул Руслана, как тряпичную куклу, и тот рухнул на камни, сжавшись от боли, но всё ещё пытаясь подняться, всё ещё не сдаваясь. Камни впивались в его тело, холодные и безжалостные, как сама судьба. Если ещё раз подойдёшь к ней, — спокойно, почти буднично произнёс Темир, глядя на Руслана сверху вниз, как на что то мелкое и незначительное, я вырежу твоё имя на камнях кровью. Так, чтобы даже через сто лет путники, проходя мимо, знали: здесь умер тот, кто посмел встать между мной и моим правом. И я сделаю это не спеша, чтобы ты успел осознать всю глубину своей ошибки.

Тишина после этих слов была страшнее любого крика. Она давила на уши, на грудь, на сердце, заставляя его сжиматься в крошечный, ледяной комок.

Казалось, даже горы затаили дыхание, ожидая, что произойдёт дальше, будто сама земля прислушивалась к этому моменту, чтобы запомнить его и передать потомкам.

И тогда Руслан поднял голову. В его глазах была боль — острая, живая, разъедающая изнутри. Но в них было и что то ещё — что то, от чего Асият похолодела сильнее, чем от прикосновения Темира. Это была решимость, выкованная в боли, и она пугала её больше, чем любая жестокость, потому что означала: он готов заплатить любую цену. — Между нами ничего не было, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все тени, все камни, все звёзды, которые смотрели на эту сцену с холодным равнодушием. — Я ничего не значу для неё. Она никогда не смотрела на меня так, как ты говоришь. Это была просто слабость, просто глупость.

Асият пошатнулась, будто её ударили. На мгновение ей показалось, что земля ушла из под ног, что она падает в ту самую пропасть, которую видела в пламени свечи. Боль от слов Руслана была острее, чем боль от хватки Темира, глубже, чем рана на его руке. Она пронзила её насквозь, лишив голоса, дыхания, самой способности чувствовать что либо, кроме этой ледяной пустоты. В груди будто треснуло что то важное, необратимое, и эта трещина расползалась, поглощая всё тепло, всю надежду.