Книга Когда горы молчат, страница 12 – Юлия Белоброва

Каждую ночь она ускользала из дома и шла к ущелью. Там, где ветер выл особенно пронзительно, где скалы смыкались над головой, словно челюсти, готовые раздавить всё живое, она останавливалась на краю и смотрела вниз, в чёрную пасть пропасти. И тогда она кричала — беззвучно, так, что даже собственные уши не слышали этого крика. Губы шевелились, из груди рвалась боль, но наружу не вырывалось ни звука. Только слёзы катились по щекам, холодные, как капли дождя, падающие с мёртвых облаков. Ей казалось, что ущелье впитывает этот безмолвный плач, делает его частью своей древней, равнодушной памяти. Иногда ей чудилось, что в рёве ветра она различает шёпот прежних голосов — женщин, которые когда[то стояли на этом же месте и тоже пытались кричать, но не смогли.

Всё вокруг казалось ей пропитанным тлением. Старые ковры, которые доставали для свадебного убранства, пахли пылью и смертью — будто в их ворсе веками оседала чужая боль. А в трещинах каменных стен, казалось, шевелилась тьма — не просто тень, а что то живое, голодное, выжидающее. Иногда Асият ловила себя на мысли, что эти трещины тянутся к ней, словно тонкие чёрные пальцы, готовые утянуть её в глубь камня, туда, где нет ни света, ни боли, ни надежды. В такие мгновения ей становилось страшно не от того, что её ждёт, а от того, как легко эта тьма могла бы стать для неё избавлением. Отец почти не смотрел на неё теперь. В его взгляде сквозила не отцовская нежность, а тяжёлое, обречённое спокойствие человека, который совершил то, что считал необходимым, и теперь готов нести эту тяжесть до конца своих дней Он не оправдывался, не искал слов утешения — и от этого молчание между ними становилось ещё страшнее, чем любые упрёки. Оно было плотным, осязаемым, как слой пепла, осевший на всё, что когда то было тёплым и родным.

Тем временем Руслан скрывался в горах, не уходя далеко, но и не приближаясь к аулу. Он держался на границе видимости, растворяясь среди скал, становясь частью сумрака и холода. Он следил за селением с высоты, и каждый раз, когда видел, как по двору проходит Асият — бледная, неподвижная, похожая на тень самой себя, — его сердце сжималось так, что становилось трудно дышать. Вина терзала его, как дикий зверь, разрывая изнутри: он думал, что, отрекшись от неё, спасёт её от худшей участи, но теперь видел, что лишь отдал её в руки зверя, завершив то, что Темир начал строить задолго до этой ночи. Его раскаяние было горьким и едким, как дым от сырых дров, который не согревает, а только щиплет глаза и душит.

Его рана не заживала. Она гноилась, пульсировала тупой, тягучей болью, которая не давала забыться ни на миг. Каждый шаг по острым камням отзывался в ней новым приступом страдания, и Руслан уже не знал, где кончается физическая боль и начинается душевная. Рана стала для него символом бессилия- клеймом, которое говорило: ты ничего не смог, ты лишь сумел сломать самое дорогое, пытаясь его уберечь. Иногда он прижимал ладонь к предплечью и чувствовал, как под пальцами бьётся жар, будто сама кровь хотела вырваться наружу, чтобы смыть с него этот грех. В такие минуты ему казалось, что даже камни под ногами смотрят на него с осуждением, будто и они знали, что он выбрал худшее из возможных решений.

По ночам, когда луна висела над горами, тонкая и острая, как лезвие кинжала, Руслан спускался ближе к тропам, ведущим к аулу, и прятался в расщелинах, прислушиваясь к каждому звуку. Он знал, что не сможет спасти Асият силой — Темир сломал ему пальцы не только ради боли, но и ради урока: вот какова цена сопротивления. Но Руслан не мог оставить её совсем одну.