Книга Отец моего бывшего, страница 48 – Ауриния Лавр

Он развернул страницу. Моя фотография — рядом с визуализацией центра. Мамина веранда, мамины окна.

— «Памяти матери», — повторил он тихо. — Она умерла?

И тут я поняла — он не знал. Не знал, что мама умерла.

— Год назад, — сказала я. — Рак. Шесть месяцев от диагноза до конца.

Его лицо изменилось — медленно, как фотография, проявляющаяся в растворе. Побледнело, осунулось, постарело на десять лет за секунду.

— Нет, — прошептал он. — Нет, Катя... Катерина...

— Ее звали Екатерина. Да. И она умерла. Одна, если не считать меня — потому что ты не был рядом. Ни когда она болела, ни когда ей ставили диагноз, ни когда она лежала в коридоре больницы, потому что на палату не хватало денег.

— Я не знал...

— Конечно, не знал. Потому что ушел. Потому что решил, что без тебя «проще». Вот тебе результат — ей было непросто. И мне было непросто. И она умерла, так и не узнав, почему ты ушел.

Он плакал — беззвучно, опустив голову, и слезы капали на сложенную журнальную страницу с моей фотографией.

Я смотрела на него и ждала, что почувствую удовлетворение. Справедливость. Возмездие.

Не почувствовала. Только усталость — глубокую, костную, как после многочасового марафона.

— Пятнадцать минут вышли, — сказала я. Встала, взяла сумку. — Не ищи меня больше. Не звони, не приходи. Я выслушала тебя — и этого достаточно.

— Ева, пожалуйста...

— Я не прощаю тебя. Может быть, когда-нибудь — но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты ушел. Как тогда — только на этот раз я тебя об этом прошу, а не узнаю по пустой вешалке в прихожей.

Он смотрел на меня снизу вверх — маленький, постаревший, сломанный мужчина, который когда-то был моим миром.

— Ты стала сильной, — сказал он. — Сильнее, чем я когда-либо был.

— Это мамина заслуга. Не твоя.

— Знаю.

Я вышла из кафе. Не оглянулась. Шла по улице, и ветер бил в лицо, и слезы текли, и мне было плевать, что прохожие оборачиваются.

Саша ждал меня в машине за углом — я попросила его приехать, но не заходить. Он увидел мое лицо, открыл дверь, и я упала на пассажирское сиденье, как подрубленная.

Он не спрашивал. Не утешал. Просто взял мою руку — и держал, пока я плакала. Пять минут, десять, пятнадцать. Молча. Крепко. Так, как должен был держать отец, но не держал никогда.

Когда слезы закончились, я сказала:

— Он не знал, что мама умерла.

Саша сжал мою руку сильнее.

— Он плакал.

— Ты тоже плачешь.

— Я имею право.

— И он имеет. — Саша говорил осторожно, будто шел по минному полю. — Это не значит, что ты должна его прощать. Но горе — оно для всех.

— Ты его защищаешь?

— Нет. Я защищаю тебя. От ненависти, которая разъедает изнутри. — он повернулся ко мне. — Я знаю, каково это — ненавидеть себя за то, что не был рядом. Я прожил с этим семь лет. И единственное, что спасло — это ты. Человек, который сказал мне: «Это не твоя вина».

— Его вина — другая. Он выбрал уйти. Ты не выбирал.

— Да. Но он пришел обратно. А это тоже выбор.

Я молчала, глядя в лобовое стекло на вечернюю Москву — огни, люди, чужие жизни, в которых, наверное, тоже было много невысказанного.

— Я не готова его прощать, — сказала я.

— Тебя никто не торопит.

— Но я рада, что выслушала. Что сказала ему все. — я повернулась к Саше. — Марина была права — нужно закрывать двери осознанно. Я закрыла.

— Закрыла или заперла?