Книга Отец моего бывшего, страница 47 – Ауриния Лавр

Он ждал за столиком у окна. Выглядел старше, чем у подъезда, — дневной свет безжалостнее уличного фонаря. Рубашка застегнута до последней пуговицы, руки сложены на столе, как у школьника перед учителем. Он боялся. Это было видно — и часть меня, та самая десятилетняя девочка, испытала мрачное удовлетворение.

— Ева, — он встал, когда я подошла. — Спасибо, что пришла.

— Садись, — сказала я, не ответив на благодарность. — У тебя пятнадцать минут.

— Пятнадцать...

— Минут. Я засекаю. Говори.

Он сел. Сглотнул. Руки снова начали теребить салфетку — жест из прошлой жизни, который мозг сохранил в архиве, как ненужный файл, который нельзя удалить.

— Я был трусом, — начал он.

— Это я уже знаю. Дальше.

— Ева...

— У тебя четырнадцать минут. Не трать их на вступления.

Он посмотрел на меня — и в его глазах я увидела что-то, чего не ожидала. Не жалость к себе, не обиду — уважение. Он видел перед собой не девочку, которую бросил, а женщину, которая выросла без него.

— Когда тебе было восемь, я потерял работу, — сказал он. — Завод закрылся, и я два года не мог найти ничего. Твоя мать зарабатывала одна — на учительскую зарплату, которой едва хватало. Я чувствовал себя никчемным. Пустым местом. Мужчиной, который не может прокормить семью.

— И решил, что без тебя будет лучше?

— Решил, что без меня будет проще. Одним ртом меньше. Одним разочарованием меньше.

— Ты серьезно? Ты ушел от десятилетнего ребенка, потому что считал себя «лишним ртом»?

— Я знаю, как это звучит.

— Нет, не знаешь. — мой голос оставался ровным, но внутри поднималась волна, которую я сдерживала четырнадцать лет. — Ты не знаешь, как звучит тишина в квартире после того, как отец уехал. Как выглядит мамино лицо, когда она притворяется, что все нормально, а ночью плачет в подушку. Как чувствует себя ребенок, который каждый день ждет у окна и не понимает, почему папа не возвращается.

— Ева...

— Я ждала тебя год. — голос дрогнул, но я продолжала. — Триста шестьдесят пять дней. Потом перестала ждать. Потом перестала верить. Потом перестала чувствовать — потому что чувствовать было слишком больно.

— Мне жаль.

— «Жаль» — это то, что говорят, когда разбивают чужую чашку. Не когда ломают ребенку жизнь.

Он опустил голову. Плечи дрогнули — он плакал? Я не могла разобрать и не была уверена, что мне это важно.

— Где ты был все это время? — спросила я.

— Уехал в Питер. Работал на стройке, потом — водителем. Женился, развелся. Детей больше не было. — он поднял голову. — Я не пил, если ты об этом думаешь. Просто... жил. Плохо, пусто, но жил.

— Ты пытался с нами связаться?

— Один раз. Через пять лет. Позвонил — твоя мать ответила. Сказала: «Если ты появишься — я вызову полицию. Ева считает тебя мертвым. Пусть так и останется».

Это было похоже на маму — резко, бескомпромиссно, ради моей защиты.

— И ты послушался.

— Я решил, что она права. Что без меня вам лучше. Что я принесу больше вреда, чем пользы.

— Ты и принес. Своим отсутствием.

Молчание.

— Почему сейчас? — спросила я. — Почему через четырнадцать лет?

— Я увидел твою фотографию. В журнале, в статье о конкурсе. — он достал из кармана сложенную страницу — глянцевую, потрепанную на сгибах, будто он перечитывал ее много раз. — «Ева Озерова, двадцать четыре года, архитектор. Проект «Дом, в котором можно уйти» — паллиативный центр, посвященный памяти матери».