Книга Стервочка Лиса, страница 168 – Лана Муар

— Ты дома. Наконец-то, мы дома, Забава. Теперь все будет хорошо. Больше никто тебя не обидит. Никто, – выдохнул, делая шаг в сторону дивана, и, не дойдя до него, рухнул как подкошенный. Словно кто-то щелкнул выключателем и в одну секунду отобрал у Елисея все силы.

Как же я тогда закричала… Как перепугалась, что его ранили, а он мне ничего не сказал, чтобы не расстраивать. Только потом, когда Виктория рассказала, что это последствия от дряни, которую Елисей вколол себе, чтобы найти меня, когда увидела стойку капельницы, стоящую у дивана и спокойные, а не суетливые, движения женщины, страх снова потерять его начал медленно отступать. Глупый… Какой же он у меня все таки глупый и невероятный…

Я чувствую, как тяжело Елисею дается убрать ладонь с моего живота и смиренно опустить ее на постель. Вижу, что ему гораздо лучше, чем вчера и позавчера, но не хочу рисковать.

— Еще пару дней потерпи, и, если Вика скажет, что можно, тогда я сама тебя изнасилую. Обещаю, – шепчу ему в губы, касаясь их буквально на мгновение.

Задержись я чуть дольше, и мои бабочки толкнут меня вперёд. Они уже барабанят крылышками, воют, требуют, умоляют поцеловать ещё разочек, чтобы унять разгорающийся пожар внизу живота, но нет. Я знаю, что потом уже ни за что не остановлюсь и одним поцелуем не ограничусь. Поэтому запахиваю халат плотнее, чтобы невзначай не задеть горящей от прикосновений кожей ноги Елисея и стараюсь не смотреть на его губы и руки. Пытаюсь не думать о всем том безумии эмоций, которого лишаю нас обоих и сосредотачиваюсь на обработке швов. Только каждый раз, как отрезаю новый кусочек пластыря, невольно бросаю взгляд из-под ресниц на свое нахмурившееся чудо и, прилепив последний, вздыхаю:

— Как же я соскучилась по твоим поцелуям… Чье лежбище будем устраивать сегодня?

— Как на счет тюленей? Мамонт из тебя вчера, честно говоря, такой себе вышел – ни бивней, ни шерсти, – Елисей улыбается, а я строю обиженную моську и хмурю брови. – Не дуйся, не твое это мамонтом быть. Да и на охотника на мамонтов ты не очень тянешь, хотя я бы тебе сдался.

— Принимается, – киваю и добавляю, прыская от смеха, – тюлень.

Пока я наношу на свою «расцветающую прелесть» на лице крем от синяков, Елисей перекладывает подушки на кровати-лежбище так, чтобы мы смогли на ближайший час, пока впитывается крем, превратиться в двух тюленей и понежиться в объятиях друг друга. Уже без халата юркаю в плен любимых рук и прикрываю глаза, растворяясь в блаженстве. Пальцы одной руки неторопливо рисуют какой-то замысловатый узор у меня на спине, а другой играют с прядкой волос. Я смеюсь, когда он щекочет ею кончик моего носа, и, фыркнув, прячу лицо, уткнувшись им в грудь Елисея. Несколько минут лежу так и набравшись смелости спрашиваю то, о чем оба старательно не говорим:

— Я очень косячный тюлень, да?

— Не без этого, Забава. Вот объясни мне, что ты там забыла? Как можно было одной, никого не предупредив, ехать к Селезневу. Я же тебе говорил, что он ФСБшник?

— Говорил, – вздыхаю я. – Я подумала, что он меня не узнает.

— Глупенькая… Как ты вообще на него вышла?

— Увидела у Лайка и Твиксов на зажимах такой же узор, как на печатке, и попросила найти всех с похожими украшениями.

— О-о-о, тогда забираю свои слова на счет глупенькой обратно, – хмыкает он, – Просто и гениально. Умничка моя. Только давай договоримся, что впредь все проблемы решаю я. И это не обсуждается.