Книга Большая Ягодка для Генерала, страница 4 – Ольга Дашкова

Я сняла кастрюлю с огня.

— Ничего себе. И каких это таких войск генерал?

— Этого не говорили.

Баба Клава замолчала, но пауза была многозначительная.

— Раечка, – произнесла женщина с расстановкой, – ты уже познакомилась? Уже успела?

— Успела. Утром. Он забор чинил.

— Какой забор? – баба Клава моргнула.

— Мой. Без спроса. Чтоб гуси не ходили.

Баба Клава посмотрела на гусей. Гуси делали вид, что ждут кашу и ни в чем не виноваты.

— И как он?

Поставила кастрюлю на крыльцо, вытерла руки о полотенце и пошла в дом ставить кофе. Баба Клава, разумеется, двинулась следом с проворством человека, которому вдруг срочно захотелось в помещение.

— Жесткий, – сказала, насыпая молотый кофе в турку. – Говорит «гражданочка». Смотрит как на нарушителя государственной границы. Молотком стучал в шесть утра.

— Ой, – баба Клава прижала руки к груди. – Страшный?

Я подумала.

— Нет.

Это было честно. Иван Миронович Буров страшным не был. Он был таким, что хотелось посмотреть еще раз, чтоб убедиться. Высокий, плечистый, в выцветшей форменной рубашке, со шрамом через ключицу, я заметила, когда он повернулся. Волосы темные, с сединой, между бровей залегла морщина, как у человека, который много думал о неприятном. Взгляд тяжелый, прямой, привыкший к тому, что от него не уходят.

Я уходила. Это было приятно.

— Не страшный, – повторила, зажгла конфорку.

Баба Клава уселась за стол с видом человека, который получил важные данные и намерен их обработать.

— Говорят, холостой.

— Да и пусть.

— Разведенный. Детей нет. Или есть, но не при нем. Никитич говорит, что один живет, это точно. Пенсия хорошая, военная. И дом купил за наличные, это Сережа из администрации сказал, у него жена племянница Чугуновской снохи...

Кофе начал подниматься. Я сняла турку вовремя, это тоже своего рода дисциплина.

— Баб Клав, – сказала, разливая по чашкам, – вы хотите сказать мне что-то конкретное?

Баба Клава взяла чашку, отпила. И посмотрела на меня с той деревенской прямотой, которую в городе давно разучились себе позволять.

— Хочу сказать, что мужик, судя по всему, правильный. Одинокий. И через забор от тебя живет.

Я посмотрела в окно. Иван Миронович как раз появился на своем участке. Деловито шел вдоль пустых грядок, с руками за спиной, как на плацу. Остановился, присел, потрогал землю, покачал головой. Видимо, земля тоже получила замечание.

— Во, смотри, – баба Клава придвинулась к окну. – Хозяйственный.

— Это он ищет, что еще не так.

— Ну и пусть ищет. Мужик при деле – это хорошо, – она помолчала. – А ты, Раечка, сколько уже одна?

— Шесть лет.

— Шесть лет, – повторила она с интонацией врача, которому озвучили неприятный симптом. – И что Гришка Соломин? Все ходит?

Вот это я не хотела обсуждать. Но баба Клава умела задавать вопросы в тот момент, когда уклониться было физически неудобно: рот занят кофе, а руки чашкой.

— Ходит, – сказала.

— С цветами?

— Иногда.

— А жена у него?

— Есть.

— Ну и что это такое, Раечка? Что это вообще такое?

Что это такое, я и сама знала. Гриша Соломин держал ферму в соседнем Лыкове, был мужчиной видным, добродушным, с руками золотыми и с совестью, которая его, судя по всему, не особо беспокоила. Приезжал с клубникой. Говорил: «Рая, ты же знаешь, как я к тебе». Я знала. И именно поэтому клубнику брала, а дверь не открывала. Шесть лет назад я уже открыла одну дверь человеку, который говорил «ты же знаешь», и потом долго закрывала за ним же, пока он выносил вещи.