Книга Глубже моря любви, страница 167 – Макс Линн

Некоторые изделия из них

Зхубин носит запонки из турмалина Параиба, оставшиеся от отца

Хочется думать, чтотывсехсчастливейвмире, естькомуговорить, чтоутебянасердцевсерыедни, моялюбовьтебе, какпальтонавырост, ивыброситьжалко, исмысланетхранить.

Анна Захарова

МИШИКО

Наутро, после полученного известия о смерти моей Катки и внезапного возвращения Зхубина, я проснулась уже не с таким тяжелым сердцем, как накануне.

Нет, грусть никуда не ушла.

Чуть-чуть улеглась острая и болючая тоска.

Безысходное понимание давило сутью — мы с Каткой больше никогда не встретимся. Не проедимся, не покатаемся на великах в сторону Карпат, ловя ветер в лицо, пытающийся то и дело заглушить, унести обрывки наших с ней разговоров. По душам.

Вчера Зхубин расстроился из-за меня. Утешал. Спросил:

— Это на днях случилось?

— Нет. Два месяца назад. В тот самый день, когда меня оперировали. Под наркозом я видела сон. Катка мчалась на велике впереди, а мне, немного отставшей на моем стареньком "Келлисе" она кричала: "Мишико!"

— Во время операции, говоришь? — спросил и его губы прошептали ругательство, что я давным-давно с помощью Резы записала, выучила и употребляю всуе.

Но не при Рахнаме.

— Да! Будто картинка сейчас перед глазами и ее голос, зовущий, чтобы я не отставала. Я даже знаю, вернее, думаю, что знаю, что с ней случилось!

— Как?

— Во сне мое колесо съехало с дороги и я кувыркнулась вместе с велосипедом в пропасть. Прямо в облако над долиной далеко внизу. Падала, падала. Погибала.

— Перестань! — попросил он меня.

Взглянув повлажневшими голубыми озерами глаз. Его плечи еле видимо подрагивали. Значит, так умеют ничем непробиваемые сильные мужчины, сдерживать в себе рыдания, рвущиеся наружу, но не пускаемые силой волей!

Прильнула. Говорить что-то, типа, не плачь, — глупо. Все равно не поможет.

— Не могу даже слышать, — начал он вполголоса, — боюсь думать, что тебя у меня заберет Всевышний. Ты живи, не бросай меня! Ты — смысл моей жизни. Слышишь?

Я отодвинулась на постели, чуть освободившись из его объятий, удивленная, чтобы увидеть его глаза.

— Ну, ты чего? Не стоит расстраиваться.

Погладила его волосы, коснулась мокрого носа. Он прикрывал, смыкая ресницы, и слезы текли по щекам в щетину.

Я взяла в ладони его лицо. Целуя соленые щеки и губы, искала слова утешения уже не для себя, убитой горем, а для мужа, боящегося меня потерять.

— Помнишь, ты сам мне постоянно повторял: "Не позволяй плохим дням внушить тебе, что плоха вся оставшаяся жизнь!"

— Ты, моя умница, Михаэля. Да, ты права. Не буду позволять! Испугался за тебя, упавшую в пропасть... Слишком явно представил.

Так, в тот момент, через слезы и признания, ко мне вернулось чувство любви к своему мужу и желание жить дальше.

Не тратить время.

Полноценно ощущать каждый новый день.

Вместе с нашим малюткой-сыном.

В семье с моим неотразимым иранцем...

И полетело время счастья.

Зхубин иногда отлучался. Часто в рабочие поездки заграницу брал меня с малышом, и мы совмещали бизнес с культурной программой, экскурсиями и отдыхом. Поездки по Ирану тоже были. Наполненные поражающими меня интересными видами, рассказом нанятых гидов и заботой моего любимого. Бахрам восседал в коляске, пил воду, пользовался памперсом или топал рядом.