Книга Миссия в Неаполе, страница 62 – Иван Любенко

Ардашев долго сидел неподвижно, глядя на мягкий, ровный свет настольной лампы. Образ Вероники, чистый и ясный, словно смыл всю грязь сегодняшнего вечера. Клим глубоко вздохнул и закурил. Завтрашний день обещал быть очень непростым, и он лёг спать.

I

Ночь была тихой и тёплой. Сквозь распахнутые балконные двери в номер проникал свежий морской бриз, смешанный с густым настоем цветущих олеандров, под тихий, едва слышный шёпот прибоя.

Перед тем как уснуть, он вновь перечитал последние, уже заученные наизусть строки: «…милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя…». Усталость наконец взяла своё. Веки отяжелели, и пальцы, державшие письмо, разжались. Письмо выскользнуло из руки и бесшумно опустилось на ковёр, точно осенний лист, упавший с дерева. Лёгкий ветер, влетевший в комнату, ласково зашелестел бумагой, словно хотел прикоснуться к нежности этих строк, и к тому далёкому счастью, что ожидало постояльца за тысячу вёрст отсюда. Впервые за много дней, убаюканный мыслями о любимой и мерным плеском моря, он спал глубоко, без сновидений, чувствуя, как напряжение первых дней расследования покидает его.

Ардашев проснулся от дребезжащего звона разбитого стекла, разлетевшегося по комнате. Не зажигая света, он тихо скользнул к стене, прислушиваясь к уличному шуму. Тишина. И только тогда Клим щёлкнул латунным выключателем. Картина была банальной: одна из створок балконной двери, выходившей на залив, превратилась в паутину трещин с дырой посередине. На ковре чернел булыжник, похожий на надкусанное яблоко, с привязанной к нему запиской.

Он поднял камень и развернул клочок дешёвой обёрточной бумаги. Перед глазами возникли печатные буквы. Три итальянских слова были понятны и без переводчика: «Vattene o muori!» (Уезжай или умрёшь!). Под надписью была выведена Mano Nera, или «Чёрная рука», — смертный приговор, вынесенный тайным судом.

Клим поднёс записку ближе к лампе: рисунок выполнен не карандашом и не тушью. Цвет пресловутой «Чёрной руки» имел какой-то неестественный матовый оттенок, словно сам дьявол начертал изображение собственной тёмной кровью.

Ардашев уже почти оделся, когда в дверь постучали. На пороге возник коридорный.

— Madonna mia^[44]… — пробормотал он, глядя на осколки стекла.

— Как видите, разбито стекло, — ответил Ардашев по-французски и протянул камень, но уже без записки.

Тот взял его, осмотрел, кивнул и со словами: «Un momento, per favore!»^[45] — исчез. Вскоре он вновь появился, но уже с портье.

— Месье, — проговорил пожилой, седовласый мужчина, — мы сейчас наведём здесь порядок, а утром заменим стекло. Позвольте предложить вам выпить кофе внизу, пока Рональдо займётся уборкой?

— Я бы хотел попросить у вас электрический фонарь или, на худой конец, керосиновую лампу, чтобы осмотреть газон под окнами. Возможно, удастся отыскать следы злоумышленника.

— Хорошо. Я помогу вам.

Через пару минут Клим и портье уже стояли под балконом. Луч фонаря выхватывал из темноты кустарник и цветы. Никаких отпечатков обуви не было.

— Вот здесь примята трава, — проронил Клим. — Очевидно, злоумышленник отсюда и бросил камень.

— Но зачем?

— Вот и я хотел бы это знать.

— Месье, — с тревогой в голосе произнёс портье. — Если угодно, мы можем предоставить вам другой номер с окнами во двор. Там вы будете в безопасности.