Книга Миссия в Неаполе, страница 35 – Иван Любенко

II

Служба завершилась. Последний, затихающий аккорд органа растворился под высокими сводами, и на смену ему пришла неуютная тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног по каменным плитам и сдержанным покашливанием. Шестеро слуг в поношенных, но чистых ливреях, с лицами, застывшими в масках профессиональной скорби, подошли к траурному постаменту, где покоился гроб. С отработанной слаженностью они подняли тяжёлую ношу и медленно понесли её к выходу. Процессия двинулась следом.

На площади перед базиликой уже ждал катафалк — пышная погребальная карета, запряжённая четвёркой вороных лошадей в чёрных попонах с серебряными кистями. Весенний неаполитанский день после сумрака готического нефа слепил скорбящих, не считаясь с их горем. А город жил своей жизнью: где-то вдалеке кричал разносчик лимонада и смеялись дети. Мир продолжал свой вечный и равнодушный бег.

Гроб — тесный дом графа Монтесано, с глухим стуком погрузили в катафалк. Скорбящие, пряча лица за вуалями и полями цилиндров, расселись по другим экипажам. Ардашев оказался в одной компании с двумя дальними родственниками покойного — пожилой парой, чей шёпот на неаполитанском диалекте сводился, судя по интонации, к обсуждению наследства.

Кортеж тронулся. Медленный, мерный стук копыт по камню отбивал ритм последнего путешествия графа. Клим смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Он думал о покойнике. Скупой, высокомерный, жестокий — таким его описывали. Скряга, доведший до смерти мать собственного сына из-за жалкой экономии, человек, превративший жизнь молодой жены в муку. И вот теперь всё это не имело значения. Его страсть к коллекционированию и стяжательству, его гордыня, его мелкие и большие грехи — всё обратилось в безмолвную мёртвую плоть, которую везли, чтобы предать земле. Уходила человеческая душа, пусть и заблудшая, но всё же бесценная. В этом и заключалась трагедия. Путь окончен.

Погост Поджореале, город мёртвых, встретил их тишиной и запахом влажной земли после ночного дождя. Здесь, среди кипарисов и мраморных ангелов, плачущих каменными слезами, спесь и богатство превращались в пышность надгробий. Фамильный склеп Монтесано, некогда величественный, теперь выглядел слегка запущенным: на карнизах проросла трава, а на барельефе с гербом виднелись тёмные потёки от ливней. Он был точным отражением упадка рода.

Свежевырытая могила чернела рядом, как открытая рана. Священник торопливо и без выражения, скороговоркой прочитал последнюю молитву на латыни. Слова, веками утешавшие скорбящих, здесь звучали формально, как зачитанный приговор. Затем началось прощание — кульминация этого траурного действа.

Аурелия шагнула вперёд. В нужный момент из-за её спины бесшумно выступил слуга и вложил ей в руку охапку белоснежных лилий. С грацией актрисы, играющей свою лучшую роль, она позволила им соскользнуть прямо в тёмную яму. Белые лепестки легли на крышку гроба ярким, чистым пятном. Марко Ринальди тотчас оказался рядом, картинно поддерживая её под локоть, хотя вдова и не проявила ни малейших признаков расстройства или слабости.

Затем подошёл Доменико. Он не принёс цветов. Он просто наклонился, взял в ладонь горсть холодной, комковатой земли — той самой, что скоро скроет лицо его отца навсегда. Ардашев не сводил с него глаз. Рука секретаря не дрогнула. Он разжал пальцы, и комья с сухим, безжизненным шорохом посыпались на полированное дерево.