Книга Чужое лицо, страница 99 – Михаил Тут

Мёртвого волхва нашли за старым гумном.

Не деревенского. Крестьяне сразу сказали: не наш. Никто его раньше не видел. Одежда на нём была чужая, дорожная, подбитая мехом. На поясе висели костяные счётные резы. На груди, под разорванной тканью, был знак Числобога.

Глаза ему выкололи.

Я стоял и смотрел на него дольше, чем надо.

Леонтий подошёл ближе.

— Его привезли сюда?

— Или он пришёл сам.

— Крестьяне его не знали.

— Значит, он был не за ними.

Я присел рядом. Снег вокруг головы был чёрным от крови. Лицо уже застыло. Знак Числобога на груди был испачкан, но виден.

Метка под моей одеждой не молчала.

Позади Косарь спросил:

— Знаешь его?

— Нет.

— А смотришь так, будто хотел бы знать.

Я поднялся.

— Хотел бы понять, зачем морановичам тащить с собой волхва Числобога.

Косарь посмотрел на тело, потом на меня.

— И зачем?

Я не ответил.

Потому что хорошего ответа у меня не было.

В Меров мы вернулись под вечер.

Не строем — тем, что от строя осталось. Впереди тащились конные. Уже без утренней прямоты, без надменных взглядов на пеших. Кони шли тяжело, мотали головами, на боках у них подсохла пена. За ними двигались десятки: кто держал копьё на плече, кто волок щит на ремне, кто просто переставлял ноги и смотрел себе под сапоги, чтобы не упасть.

Сани для раненых скрипели позади.

На них лежали свои и чужие. Живые стонали, мёртвые молчали. Всем мёртвым, кого успели подобрать, отрубили головы. Не от злости. От привычки к морановской войне. Головы сложили в мешки и перевязали верёвками. Когда полозья попадали в старую колею, мешки глухо стукались друг о друга.

Гридя шёл рядом со мной. Он старался не оглядываться и от этого оглядывался ещё чаще. Каждый раз после этого у него дёргалась щека.

— Сани качаются, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я ничего не говорил.

— Ты лицом говоришь.

Гридя сглотнул и сильнее сжал копьё.

— Там один мешок шевельнулся.

— Его на кочке подбросило.

— А если не кочка?

Я посмотрел на задние сани. Там сидели оба волхва, которых брали с отрядом. Молодой весь день был серым, теперь стал почти зелёным. Бородатый держал посох поперёк колен и смотрел на мешки так внимательно, будто ждал, что один из них сам назовёт своё имя.

— Если мешок встанет и пойдёт, — сказал я, — бей в него копьём. Только не себе в ногу.

Гридя кивнул серьёзно, как человек, которому наконец дали понятную работу.

Вьюн, услышав, покосился на него.

— Ты, Гридя, если голову заколешь, потом не забудь спросить, не обиделась ли. Вдруг там человек вежливый попался.

— Не надо, — тихо сказал Гридя.

Вьюн хотел добавить ещё что-то, но Рябой, шедший впереди, даже не обернулся.

— Вьюн, если сейчас хоть один мешок заговорит твоим голосом, я тебя туда положу. Для порядка.

Вьюн открыл рот, посмотрел на Косаря и решил, что порядок ему пока не нужен.

Косарь шёл сбоку, у обочины. Чужая кровь на рукаве, чужое копьё в руке, свой щит разбит по краю. Он не хромал, не жаловался и не оглядывался на город. Только считал людей.

Я видел, как у него ходят глаза.

Рябой — цел. Вьюн — цел, хотя до сих пор иногда трогает щёку, куда я влепил ему пощёчину, когда он сорвался с ножом. Гридя — цел. Малой — с разрезанным ухом, но идёт. Ломоть держит ушибленную кисть прижатой к животу. Сивак прихрамывает, Осташ молчит, Борз и Лют тащат между собой чужой щит, будто боятся, что за него потом недоплатят.