Книга Чужое лицо, страница 100 – Михаил Тут

Все живы.

Десяток Косаря вернулся без потерь.

У других такого не было.

У ворот нас ждали. Стража открыла боковую створу, отогнала зевак, дала пройти саням. Люди всё равно смотрели — из-под навесов, из-за плетней, от лавок у стены. На грязные лица, на чужие шлемы, на добычу, на мешки с головами.

Одна женщина у ворот быстро коснулась лба и груди. Не по-христиански, по-своему, старым движением, каким просят хоть кого-нибудь из богов не заносить беду в дом. Потом она заметила, что я смотрю, и опустила руку.

Через торг нас не повели.

Берест свернул отряд к отрядному двору у старых амбаров. Место было выбрано толково: с улицы почти ничего не видно, ворота крепкие, рядом длинный сарай, счётная изба, конюшня, навесы и ледник с тяжёлой дверью. Здесь добычу можно было разложить, раненых отделить от мёртвых, оружие посчитать и не давать всему городу глядеть, кто что принёс.

Во дворе сразу началась работа.

Никакого праздника. Никаких речей. Только люди, снег, кровь, железо и чужие распоряжения.

— Раненых к лекарям! — крикнул Берест. — Кто сам идёт — сам идёт. Кто не идёт — несёте. Чужих раненых отдельно. Мёртвых не мешать с живыми, я сказал!

Инвалиды при санях зашевелились быстрее здоровых. Хромой ругался на тех, кто медлил. Безухий распределял носилки. Старик с бельмом стоял у лекарской двери и одним взглядом решал: этого внутрь, этого под навес, этого поздно, этого перевязать и оставить.

Когда с саней сняли конного с пробитым бедром, он закричал. Не по-боевому. В бою человек орёт коротко, потому что некогда. Здесь крик получился длинным, мокрым, с хрипом. Его держали четверо, а нога всё равно дёргалась.

Гридя остановился и уставился на него.

Я толкнул его плечом.

— Щит сдавай.

— Он же...

— Ты ему своим лицом не поможешь. Сдавай щит.

Он отвёл взгляд и пошёл туда, куда шли остальные.

Добычу складывали в закрытом сарае, под присмотром людей Береста. Не сваливали на виду у стены, как деревенскую солому. Сначала оружие: копья отдельно, мечи отдельно, ножи в бочку, луки к дальней стене, стрелы на стол. Потом доспехи, шлемы, щиты, ремни, кошели, сбруя, полотна, меха, мешки с зерном, железные вещи, снятые с мёртвых и найденные в разграбленных дворах.

У каждой кучи стоял человек с палкой и ножом. Лицо у каждого было такое, что спорить с ним из-за лишнего ремня хотелось только мёртвому.

Тела складывали дальше, ближе к леднику.

Своих отдельно. Чужих отдельно. Безголовых — ещё дальше. Волхвы ходили между ними и проверяли, чтобы ничего морановское не осталось недоделанным. Бородатый несколько раз приседал у трупов, трогал пальцами снег под шеей, смотрел на обрубки. Молодой держался позади и старался не наступать в кровь.

— Вот теперь я понимаю, за что им корм дают, — пробормотал Вьюн. — Ходить среди мертвяков и делать вид, что так и надо.

Рябой услышал.

— Тебе бы не доверили. Ты бы и у мёртвого пояс проверил.

— А если пояс хороший?

— Вот поэтому не доверили.

Вьюн обиделся, но не сильно. Он уже глазами искал, где счётчик будет выдавать долю.

Потом в ворота внесли тело волхва.

Его не бросили к остальным.

Четверо несли его на длинных жердях, завёрнутого в тёмный плащ. Плащ был чужой, мокрый по краю, местами пропитанный кровью. Там, где должна была быть голова, ткань проваливалась. Голову несли отдельно — в небольшом мешке, слишком крепко перевязанном для простой мёртвой головы.