Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 96 – Диана Бауэр

Не на шее Рана.

На самом чайном доме.

Я схватила футляр с печатью.

Он был ледяным.

— Берт! — крикнула я.

Старый возница уже пробирался к выходу.

— Сани к крыльцу!

Рейнар оказался рядом.

— Я поеду с вами.

Клык напрягся.

Я посмотрела на Рейнара.

Вот он — выбор. Старый. Новый. Больной. Позволить ему встать рядом или снова сказать “нет”, потому что обида ещё жива, потому что доверие не возвращается по приказу, потому что бывший муж даже с признанной виной остаётся бывшим.

— Не со мной, — сказала я.

Он замер.

— За нами. На расстоянии. С воинами, которым дети не боятся смотреть в лицо. Если у дома будет опасность, ты войдёшь только когда я разрешу.

Он кивнул сразу.

Без спора.

— Как скажешь.

И это тоже было поздно.

Но уже не бесполезно.

Мы вывели детей из зала быстро. Люди расступались. Кто-то пытался что-то сказать, кто-то тянул руки, кто-то плакал, кто-то просил прощения слишком рано и слишком легко. Я не слушала. Лист держала меня за руку. Капля — свою банку. Ран шёл рядом с Клыком, и Клык впервые не тащил его за собой, а просто держал плечом близко.

На ступенях главного дома нас ударил холод.

Снег шёл густо.

Где-то далеко, со стороны северной дороги, протяжно звякнула старая вывеска чайного дома.

Хотя услышать её отсюда было невозможно.

Капля поднял голову.

— Он один, — прошептал он.

Я поняла не сразу.

Потом поняла.

Чайный дом, который столько дней держал нас, грел, прятал, закрывал двери перед Советом, сейчас остался один у границы. А мы уехали все. Хозяйка, дети, печать — всё, что делало его живым, оказалось в зале Совета.

Сани подали к крыльцу.

Я помогла Лист подняться, потом Капле, потом Рану. Клык забрался сам, но сразу обернулся, проверяя младших. Я села рядом и прижала футляр к себе сквозь ткань.

Рейнар стоял у ступеней.

Снег ложился ему на волосы, на плечи, на тёмный ворот. За его спиной в дверях главного дома шумел зал, где только что рухнула старая ложь. Он смотрел на меня не как на жену, которую хочет вернуть, и не как на женщину, которую должен спасти. Как на человека, перед которым теперь обязан держать слово.

— Мира, — сказал он.

— Не сейчас.

— Я знаю. Просто… верните дом.

Не “вернись”. Не “позволь мне”. Не “подожди”.

Верните дом.

Я кивнула Берту.

Сани сорвались с места.

Главный дом остался позади быстрее, чем в ночь моего развода. Тогда я уезжала одна, с пустым пальцем и чужим будущим за спиной. Теперь рядом со мной сидели четверо детей, а в руках лежала старая печать, ледяная как зимняя луна.

На середине дороги Ран вдруг поднял голову.

— Света нет, — сказал он.

Я посмотрела вперёд.

За рябинами, там, где обычно уже должны были мелькнуть тёплые окна чайного дома, стояла темнота.

Полная.

Глухая.

Дом, который всегда встречал нас хотя бы слабым огнём в очаге, погас.

А потом над северной границей раздался сухой треск — будто где-то в темноте ломалась старая дверь.

Сани летели по северной дороге так быстро, что снег бил в лицо ледяной крупой.

Берт не жалел лошадь, но и не гнал её без ума. В его руках вожжи жили точно и крепко, как будто старый возница всю жизнь ждал момента, когда придётся везти не бывшую жену альфы в изгнание, а хозяйку чайного дома обратно к своему порогу.

Лист сидела рядом со мной и молчала. Её чашка с синими цветами была спрятана под шалью, но я чувствовала, как она всё время проверяет её пальцами. Капля прижимал банку к груди, а в банке глухо перекатывались крошки хлеба, которые он всё ещё не выбросил и не съел. Ран стоял на коленях у края саней и смотрел вперёд, туда, где за рябинами не было света. Клык держал его за пояс, чтобы тот не сорвался на ходу, и сам не отводил глаз от тёмной полосы леса.