Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 99 – Диана Бауэр

Самовар, конечно, не встал.

Но Ная, всхлипнув, подбежала, подняла его вместе с Олвой, которая появилась в дверях почти сразу за Рейнаровыми воинами. Я даже не спросила, откуда она взялась так быстро. Некоторые женщины приходят туда, где нужен кипяток, ткань и крепкие руки, быстрее любых приказов.

— Ну что вы, — сказала Олва самовару, ставя его на место. — Нашли время валяться.

Капля кивнул ей серьёзно, будто она сказала именно то, что нужно.

Клык стоял у стойки.

Там, где раньше светились четыре детских знака и моя белая линия, теперь пролегла тёмная трещина. Она пересекала дерево по диагонали и уходила к тайному ящику. Ящик был пуст.

Сердце ударило сильнее.

Письмо Эрины было при мне. Печать — тоже. Записи — в сумке. Что же искал Дален?

Клык наклонился и поднял с пола маленькую щепку.

На ней углём было выцарапано одно слово.

“Вернуть”.

— Что вернуть? — спросила Ная.

Ран тихо ответил:

— Нас.

Он сказал это без дрожи. Очень тихо. И оттого страшнее.

Я подошла к двери под лестницей. Железная пластина была холодной. На ней чёрной нитью пытались обвести полумесяц, но нить рассыпалась по краю, как сожжённый волосок. Дом не пустил. Но попытка была такой сильной, что очаг погас, свет ушёл, трещина дошла до порога.

Селеста была права в одном: они начали привязку не сегодня. И оборванная нить не исчезла сама. Её нужно было не просто разорвать.

Её нужно было заменить другой связью.

Не властью. Не приказом. Не страхом.

Выбором.

Я открыла сумку и достала футляр с печатью.

Серебро было ледяным, но, стоило мне положить его на стойку, дом дрогнул. Едва заметно. Как человек, которому подали руку после долгого холода.

— Все сюда, — сказала я.

Клык понял первым. Подошёл к своему знаку, хотя тёмная трещина пересекала его край. Лист поставила рядом свою чашку. Капля — банку. Ран — ладонь, и на миг его пальцы стали серыми, почти звериными, но он удержался.

Я положила руку рядом с белой линией своего развода.

Не поверх.

Рядом.

Потому что боль нельзя стереть. Её можно только вписать в новую жизнь так, чтобы она больше не управляла каждым шагом.

Дом тихо заскрипел.

За дверью Рейнар сделал шаг к порогу.

Клык резко повернул голову.

Рейнар остановился.

— Я не войду, — сказал он. — Пока не разрешите.

Не “пока Мира не разрешит”.

“Пока не разрешите”.

Клык смотрел на него долго.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Надо?

Я поняла, о чём он спрашивает. Не о доме. О Рейнаре. Нужно ли ему быть частью круга.

Я хотела сказать “нет”. По старой привычке, из страха, из желания доказать и себе, и всем, что я справлюсь без него. Но правда была сложнее. Рейнар не мог заменить наш выбор. Не мог исправить дом вместо нас. Но он был альфой этого рода. Его имя использовали против детей. Его властью закрывали двери. И если теперь эта власть должна была служить защите, ей нужно было встать не над нами, а рядом с порогом.

— Не в круг, — сказала я. — У порога. Как свидетель.

Рейнар кивнул.

Он вошёл только на одну доску. Остановился у порога, снял перчатку и положил ладонь на старое дерево двери.

— Свидетельствую, — сказал он. — От имени альфы: дети с четырьмя малыми знаками признаны родом, стаей и чайным домом. Никто не имеет права забирать их с порога, который их принял.

В доме стало теплее.

Не сразу. Сначала едва заметно поднялся запах золы, будто под пеплом очага осталось крошечное живое сердце. Потом на стойке светлые прожилки вспыхнули одна за другой: клык, лист, капля, звезда. Белая линия моего развода перестала казаться пустой — рядом с ней проступил знак чашки. А тёмная трещина застонала. Я не могу иначе назвать этот звук. Старое дерево словно выпустило из себя чужую боль.