Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 34 – Диана Бауэр

— Не тебе задавать вопросы Совету.

— А кому? Тем, кто под полом боялся дышать?

Снизу раздался едва заметный звук. Не стук. Скорее сорвавшийся вдох.

Варон услышал.

Его взгляд опустился к коврику.

Я резко сделала шаг в сторону, будто собиралась поправить скатерть на столе, и закрыла линию взгляда. Поздно. Он уже понял.

— Отойти, — сказал он.

— Нет.

Одно простое слово. Без красивой речи. Без доказательств. Но оно встало между Вароном и ковриком крепче, чем я ожидала.

Он медленно поднял посох.

Ная шагнула вперёд.

— Госпожа…

— Стой там, — сказала я, не глядя на неё.

— Мира, — произнёс Варон, и в его голосе стало опасно мягко. — Последний раз предлагаю не усугублять своё положение. Брачный союз расторгнут. Ты лишена места в ближнем круге. У тебя нет родовой поддержки, нет детей, нет мужа, нет права вмешиваться в дела стаи. Если сейчас добровольно передашь волчат, Совет учтёт твою растерянность после развода.

После развода.

Как удобно. Всё, что женщина делает после удара, можно назвать растерянностью. Всё, что говорит, — болью. Всё, что защищает, — попыткой удержать хоть что-то.

Я выпрямилась.

— Моё положение уже усугубили вчера. Дальше мне, кажется, нечего терять.

— Ошибаешься.

Дверь под лестницей тихо звякнула.

Не от прикосновения. Сама.

Варон резко повернул голову. Железная пластина с полумесяцем стала светлее, будто изнутри по ней прошёл слабый лунный отблеск. Слишком слабый, чтобы назвать это открытой силой, но достаточно заметный, чтобы все в комнате перестали делать вид, будто старые стены ничего не значат.

Лиор прошептал:

— Порог принял отказ.

Варон бросил на него такой взгляд, что писарь тут же опустил глаза.

Но я услышала.

Порог принял отказ.

Значит, я не придумала. Дом и правда отвечал.

— Запишите это, Лиор, — сказала я.

Писарь побледнел.

— Что именно?

— Что хозяйка чайного дома отказала Совету в доступе без печати альфы, и порог принял отказ.

— Не смей, — сказал Варон.

Лиор смотрел то на меня, то на старейшину. Его рука дрожала. А потом он всё-таки провёл стержнем по дощечке. Коротко. Быстро. Но записал.

Варон побелел от ярости.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но не сегодня.

Он резко развернулся к свидетелям.

— Осмотреть первый этаж.

Один из мужчин двинулся к кухне. Второй — к стойке. Я не стала мешать: там не было ничего, что могло их привести к детям, если они не станут отодвигать коврик. Ная стояла у очага, бледная, но удивительно собранная. Я видела, как её пальцы сжаты на фартуке, но она не плакала и не дрожала. Не зря пришла.

Стражники открыли шкаф, заглянули в кладовую, осмотрели полки, подняли крышку сундука, где лежали мои вещи. Один из них хотел потрогать шкатулку с письмами тётки, но я сказала:

— Личные письма к делу не относятся.

Он посмотрел на Варона.

Тот коротко кивнул: оставить.

Значит, они искали не бумаги.

Они искали детей.

Когда один из свидетелей подошёл к коврику, дом скрипнул снова. Не громко. Но он остановился.

— Там половица гуляет, — сказала я. — Вчера чуть не провалилась. Если хотите сломать мне единственный пол, сначала принесите распоряжение о починке.

Свидетель отвёл взгляд.

Варон молчал. Он понимал, что силой сейчас не возьмёт. Не потому, что жалел меня. Потому что при Лиоре, при свидетелях, при ожившем пороге старого дома любое грубое действие станет записью. А записи иногда живут дольше старейшин.