Книга Зверь в моем замке, страница 4 – Элейн Торн

— Не хочешь при мне — хорошо, — сказала Лианна, отступая. — Я уйду. Но я вернусь завтра. И ты увидишь, что я тебе не враг. Она оставила ему свой тёплый платок, потому что с севера тянуло ледяным сквозняком, и ушла далеко за полночь.

Она взяла свечу и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится в груди. У самой лестницы она обернулась. Мальчик не двинулся с места, но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что его пальцы чуть-чуть разжались.

После смерти матери мир в замке словно выцвел. Леди Элинор угасла медленно, как свеча, у которой не осталось воска. Никто не знал точно, что за хворь забрала её — одни говорили о лихорадке, другие шептались о проклятии, третьи и вовсе о тоске, что сжирала её изнутри. Она угасала три долгих месяца, и всё это время Лианна, которой тогда было девять, сидела у её постели, держала за руку и читала вслух старые эльфийские легенды — единственное, что ещё приносило матери облегчение.

В последний вечер леди Элинор пришла в себя. Она погладила дочь по щеке исхудавшей, почти прозрачной рукой и прошептала:

— Ты сильнее, чем думаешь. Когда-нибудь ты это поймёшь.

А потом закрыла глаза и больше не открыла.

Лианна не плакала на похоронах. Она стояла у могилы, прямая и бледная, как надгробная статуя, и смотрела, как серый камень скрывает гроб. Граф Корвейский стоял рядом, но не сказал дочери ни слова. Он вообще не смотрел в её сторону. Возможно, потому что в лице Лианны слишком ясно проступали черты покойной жены — тот же разрез глаз, та же линия губ, — и видеть это было ему невыносимо. А возможно просто потому, что скорбь по жене не входила в список его привычных занятий.

Лианна осиротела в девять лет. Но настоящее сиротство, как она поняла позже, началось не со смертью матери, а с приходом мачехи.

Граф недолго носил траур.

Всего три месяца — ровно столько, сколько требовали приличия. А потом в Вороньем Гнезде появилась леди Изольда, вдова из южного баронства, — женщина с ледяными глазами цвета речной гальки и улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Ей было около тридцати пяти, она была хороша собой той особенной, хищной красотой, что не увядает с годами, а лишь обтачивается, как клинок. У неё были золотистые волосы, уложенные в замысловатую причёску, платья из бархата и шёлка, и цепкий ум, который она прятала под маской светской любезности.

Граф женился на ней не по любви — он вообще не умел любить, — а по расчёту. Изольда принесла с собой богатое приданое и связи при дворе, а графу нужны были деньги для новых походов и союзники для старых распрей. Они заключили сделку, скреплённую брачным обетом, и оба остались довольны.

Никто не спросил Лианну, что она думает о новой матери. А если бы спросили, она бы не ответила.

Первые недели Изольда пыталась изображать привязанность. Она дарила падчерице ленты и флаконы духов, сажала рядом за ужином и расспрашивала о книгах, которые та читает. Но Лианна быстро почувствовала фальшь. За каждым вопросом стоял не интерес, а оценка. За каждой улыбкой — холодный расчёт. Изольда смотрела на неё, как купец смотрит на чужой товар: не то, чтобы совсем ненужный, но и ценности особой не представляющий.

— У тебя красивые глаза, — сказала ей Изольда однажды за ужином, отпивая вино. — Как у матери?