Книга Разрушение Формы, страница 58 – Ярослав Кирилишен

Антон молчал. Вся комната ждала. Лоренцо, Тарик, Амели у окна, Марко у двери. Он мысленно вернулся туда, куда не возвращался никогда добровольно, в варшавскую ночь, в запах больничной хлорки, к тихому голосу ниоткуда, и честно, как под присягой, поднял оттуда единственное, что там лежало.

— Тишину, — прошептал он. — Не облегчение, не страх, не гордость. Одну секунду абсолютной тишины, как будто весь мир взял паузу перед следующим тактом. И в этой тишине… — он подбирал слово и нашёл его с удивлением, только сейчас, семь лет спустя, — недоумение. Не моё. Её. Как будто машина получила ответ, на который у неё нет никакой соответствующей операции.

Мел Вайднера летал по доске.

— Ответ, на который нет операции, — повторил он с наслаждением каллиграфа. — Точнее не сформулировал бы я сам. Взнос принят, господа. Все взносы приняты. — Он развернул доску чистой стороной, и в комнате сама собой установилась та тишина, которая бывает перед вскрытием сейфа. — Теперь товар.

Он писал быстро, столбцами, продолжая говорить:

— Много лет я пытался разобраться в логике ее работы. Изучал статистику «входящих» сделок по доступным мне родовым цепям. Я видел отчаяние, номинированное в обещаниях. Потом сверял «исходящие», через задокументированные в архивах чудеса, с коэффициентом равенства в деньгах, влиянии, годах жизни, который я вычислил до четвёртого знака. Машина работала идеально каждый раз, кроме одного случая. — Мел ударил в доску. — Сальдо. Каждый век, каждый год, каждый день часть собранного исчезает. Не тратится на чудеса. Не остаётся в хранилище, иначе хранилище росло бы, а оно, по косвенным данным, не растёт. Собранное уходит. Сквозь неё. Туда, куда у неё самой, судя по всем моим моделям, доступа нет. Я назвал это утечкой и всё это время считал ошибкой измерений. — Он обернулся. — Это не утечка, господа. Это рента.

— Рента? — повторил Лоренцо, и голос старика стал еле слышен.

— Арендная плата. Оброк. Дань. Выбирайте термин, который вам больше по вкусу. — Вайднер положил мел и вытер пальцы платком, аккуратно, палец за пальцем. — Идеальная машина, которую ваш орден тысячу лет сторожит, а ваш Культ столетиями подрывает, и которую вы оба считаете хозяйкой положения, сама платит. Постоянно. Веками. Кому-то, кого нет в моих книгах, в ваших архивах и в её собственном доступе. — Он медленно обвёл взглядом комнату, от лица к лицу, как обводят зал перед финальной репликой, и Антон успел подумать, что даже казнь не отучила этого человека от эффектов. — Она не хозяйка двери. Дверь навешена и над ней. Ваша Форма — не владелица тюрьмы, господа. Она старшая по этажу. И судя по размеру ренты её собственный срок бессрочный.

Первым заговорил Тарик, и его голос Антон не узнал.

— Сотни лет, — начал он. — Моя организация вела с ней войну. Деревни. Узлы. Раны. Расчетные окна возможностей. Я думал, что мы осаждаем крепость, — а осаждали… этаж. Один этаж. — Он посмотрел на свои руки. — Кому платили мои мёртвые, Вайднер? В чей карман в конечном счёте уходили тысячи,.. десятки тысяч жизней?

— Не знаю, — Вайднер ответил просто, и эта простота ударила страшнее любых строгих выкладок. — Запишите этот момент, господа. Маркус Вайднер говорит «не знаю». Я уверен, что рента уходит. Я не могу точно сказать кому. Над этой строкой мои модели слепнут. Слепнут все до единой.