Книга Разрушение Формы, страница 57 – Ярослав Кирилишен

Тарик и Амели сидели у окна. Тарик поднялся навстречу вошедшим, и Антон впервые увидел, как этот человек делает жест уважения. Это выглядело как короткий кивок Лоренцо, магистру враждебной тысячелетней конторы. Кивок равного равному.

— Не буду изображать удивление, — произнёс Лоренцо сухо вместо приветствия. — Маркус, вы созвали всех?

— Я никого не созывал. — Вайднер улыбнулся одними углами губ. — Я лишь назначил свою цену и стал ждать, кто окажется платёжеспособным. Платёжеспособными оказались все. Какая рифма, господа. Год назад в этом городе платёжеспособных лиц не наблюдалось. Садитесь. У нас впереди самая дорогая беседа в истории этого вопроса, и я намерен провести её по правилам сделок. Сначала взносы, потом товар.

Он легко, по-дирижёрски повернулся к Тарику:

— Ваш взнос первый, Аль-Фахри. Озвучьте вашу цену. Я хочу её услышать в полной форме: кто, где, когда, при каких свидетелях. Без интерпретаций. Интерпретации я сделаю сам.

— Храмовый узел, Камбоджа, шестнадцать дней назад, — начал Тарик. — Видение при четырёх удерживающих. Видящий — Адам Леван, семи лет. Женщина в стене — Ева, одна из предков его линии. По словам Адама, она совершила три самостоятельных действия. Предупредила, удержала дверь, заплатила собственным ожиданием. Перед платой передала слова. Дословно: «Скажи всем нашим. Мы помним себя».

Мел в руке Вайднера дрогнул. Антон только сейчас заметил, что он всё время держал мел, как курильщики держат незажжённую сигарету. После чего он коротко стукнул им о доску. Вайднер записал три слова в правом верхнем углу, обвёл рамкой и долго смотрел, и на лице его происходило то, что у обычных людей называется потрясением, а у таких как он — пересчётом или перекалибровкой.

— Как много времени потрачено напрасно, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Несколько лет назад я впервые получил расхождение в балансе и списал его на неполные данные архивов. Оно возвращалось в каждой модели. Я строил поправки снова и снова, вводил коэффициенты, но оно всё равно не сходилось. Знаете, что это было, господа? — Он повернулся. — Шум. В моих научных теориях Форма моделируется как идеальная машина учёта, а идеальные вещи не «шумят». А она делала это. Изнутри. Всегда. Я наблюдал этот шум и не понимал, что именно я слышу. — Он постучал мелом по рамке. — А это голоса. Живые. Внутри, не неё всё это время влияли живые голоса, а я вводил поправку на её нерешительность в принятии решений.

— Мой взнос принят? — спросил Тарик ровно.

— Принят с премией. — Вайднер повернулся к Антону, и глаза его сузились в то самое выражение, которое Антон помнил год. Игрок увидел интересную позицию. — Теперь вы, месье Леван. Ваш взнос — вы сами, я так и написал. Но раз вы здесь, я позволю себе взять проценты. Один вопрос. Спустя год я хочу его вам задать. — Он подошёл ближе. — Вы дважды ответили ей «нет». В роддоме и потом, когда мы похитили вашего сына. Все люди, о которых я знаю, а я знаю обо многих, в такие моменты всегда принимали её предложение. Я хочу знать другое. Что вы чувствовали в ту секунду, когда отказ уже прозвучал? Не до. Не после. В саму секунду. Мне это нужно для расчётов, и, поверьте, от точности вашего ответа зависит качество товара, который вы сегодня увезёте.