Книга Разрушение Формы, страница 50 – Ярослав Кирилишен

И хуже всего не это. Хуже всего ощущалось то, что боль казалась знакомой. Не как боль пациента, которую выучиваешь ко второму дню, а глубже. Так узнаёшь мелодию, которую слышала до того, как научилась запоминать без названия, без слов, одним составом крови.

«Кто ты? — спросила она темноту, домывая коридор руками, которые перестали её слушаться. — Откуда я тебя знаю?»

Темнота молчала. Боль стояла в центре города и не двигалась до восьми. В восемь она снялась с места и пошла медленно по улицам, с одной короткой остановкой у моста. Софи, запирая свою квартирку на оба оборота, уже знала, куда она идёт, и не могла себе этого объяснить, а от этого становилось ещё страшнее, чем от самого знания.

В девять двадцать боль остановилась под её окнами.

Софи сидела в темноте кухни, не зажигая света, и слушала её сквозь стену, пытаясь вспомнить всех, кого когда-либо знала, и не находила.

И тут в дверь позвонили.

Дом хранителей в Куала-Лумпуре прятался за автомастерской. На столе перед Тариком лежала папка с планами операции в Бразилии. Папка была тонкая и страшная своей обыденностью. Карта верховий великой реки, список из тридцати восьми имён, расчёт лунного окна, подписи двух местных хранителей. Восьмая рана должна быть нанесена в общине на Риу-Прету, в небольшом селении, где на протяжении четырех поколений жили сборщики каучука. Деревня, где Форма собирала жатву с тысяча девятьсот двадцатых и где Её знали не по легендам, а по реальным могилам. Старейшины приняли посланников культа одиннадцать лет назад, после чего деревня совещалась несколько дней и согласилась вся, до последнего дома. Тридцать восемь согласий. Окно для проведения ритуала «открывалось» ровно через девять дней.

— Перелёт через Дакар, дальше морем, — говорила Амели, раскладывая листы. — Логистика собрана, старший хранитель ждёт подтверждения. Если выходим послезавтра, успеваем к окну с запасом в сутки. Следующее окно только через четыре месяца, и я не уверена, что орден даст нам эти четыре месяца. После Пномпеня они уже «выдавили» нас из трёх стран. Тарик?

Тарик смотрел на список имён.

— Нет, — произнес он. — Ждать.

Амели замерла с листом в руке. За шесть лет она слышала от него тысячу раз «быстрее», «раньше», «не спать». Слова «ждать» в его языке не существовало.

— Повтори.

— Восьмой раны пока не будет ни послезавтра, ни в это астрономическое окно. Отправь старшему хранителю благодарность. Деревню распустить по домам, согласия… — он помолчал, — согласия вернуть людям. Пусть живут.

— Тарик. — Амели положила лист очень аккуратно, как кладут оружие. — Десятки лет расчётов. Семь узлов уже «оплачено». Оплачено, Тарик, — по самой высокой цене, какая бывает. Осталось семь, окна считаны на годы вперёд, и ты останавливаешь машину сейчас, когда она наконец разогналась? Объясни мне. Я заслужила знать почему.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом, во дворе мастерской, парень в комбинезоне менял колесо, и мир, в котором меняют колёса, жил в трёх метрах от мира, в котором подписывают согласие на смерть десятков людей.

— «Мы помним себя», — проговорил Тарик. — Ты стояла рядом в храме, ты слышала, как Адам это произнёс. Я две недели повторяю эти слова и с каждым днём понимаю их всё хуже. Сотни лет, Амели, вся наша арифметика стояла на одном допущении: внутри хранится плата. Запертая, застывшая, как комар в янтаре. Память, форма, эхо, но не люди. Разрыв освобождает её, как огонь освобождает тепло, а то, что заперто, перестаёт считаться запертым и перестаёт существовать. Я оплакивал их сорок лет как мёртвых, тела которых держат в тюрьме, не давая им окончательно упокоиться с миром. — Он повернулся. — А потом женщина, простоявшая в стене восемьдесят лет, увидела, что мальчику грозит опасность и развернулась, закрыв её собой и заплатив за это повторно. Выбрала и заплатила. Мёртвое не выбирает, Амели. Плата не жертвует. Внутри томятся живые души. И теперь ответь мне на вопрос, на который я не могу ответить девять ночей. Что сделает «разрыв» с ними, с живыми?