Книга Разрушение Формы, страница 53 – Ярослав Кирилишен

Он посмотрел на неё, и впервые за пятнадцать минут в его ровном голосе прозвучало что-то живое. И оно было страшнее всей описи:

— Что у них болит.

Софи не ответила сразу. Она медленно отошла к окну и встала спиной к подоконнику. Профессиональная привычка оставлять между собой и собеседником стол и за спиной свет. Его боль лежала перед ней вся, как город с высоты птичьего полета. Четыре года она составляла досье за деньги. Теперь досье было не нужно. Вот она, вся его жизнь, гудит через кухонный стол на частоте, которой он сам не слышит. Старая. Сухая.

— Теперь моя справка, — перехватила инициативу Софи. — Чтобы не тратить время.

Он вежливо слегка наклонил голову, как на переговорах.

— Я услышала тебя за квартал, папа. — Слово упало между ними, и она увидела, как оно ударило не в лицо. Лицо Витторио выдержало. Оно ударило далеко вглубь. — Я не знала, кто ты, но я выучила твою боль за час, пока ты стоял на площади и репетировал. Хочешь, расскажу состав? Во всём твоём скелете нет ни грамма меня и заботы обо мне. Свою дочь, Софию, ты списал в расход тридцать лет назад и провёл по ведомости. Ты умеешь закрывать статьи. И это не мама… — Софи запнулась на долю секунды, потому что дальше начиналась не память, а слух, и слух вёл её, как ведут по тёмному коридору, — не совсем мама. Внутри, под мамой, лежит что-то другое. Что-то, что ты знал и о чём молчал. Знание, которое было у тебя в руках, когда она умирала, и не пошло в дело. Вот твоя боль, папа. Не потеря. Просрочка.

Тишина на кухне стала такой, что было слышно, как внизу, в переулке, кто-то катит велосипед.

— Ты ведь мог попросить за неё, — бросила Софи медленно, глядя ему в лицо. — У своего, так называемого, «контрагента». Процедура существует, и ты знаешь хорошо об этом. Когда мама умирала годами, папа, от страшного диагноза до конца, — ты мог. Скажи мне, что я ошибаюсь.

— Ты ошибаешься, — холодно отрезал Витторио Скарпа.

Он озвучил это ровно, без паузы, безупречно. Ложь. Первая ложь за весь разговор. Человек, который построил вербовку на голой правде, соврал один-единственный раз, и она стояла и смотрела на эту ложь, как смотрят на рентгеновский снимок с тенью.

— Хорошо. — Настаивать было незачем. Снимок не предполагал двойной трактовки. — Тогда последний вопрос, и пятнадцать минут истекут. Семья, рядом с которой я должна «пожить». Трое. Хорошие люди. — Она не спрашивала, а шла по его боли, как по следу, и след вёл туда, куда она отказывалась смотреть все эти минуты. — Как их фамилия, папа?

Он молчал.

— Скажи вслух. Ты всё сегодня говорил вслух. Не стесняйся и этого.

— Леван, — ответил Скарпа.

Софи закрыла глаза.

Мальчик. Семь лет, страх темноты, профиль на шести страницах, который она написала своей рукой, был одной из лучших её работ как профайлера группы. Мальчик, из-за которого она подписала себе вечную муку без права на передышку. Ни секунды, ни одной секунды она об этом не пожалела, потому что это была единственная строка в её жизни, оплаченная правильно. Отец приехал через тридцать лет, вошёл в её кухню и с безупречной вежливостью предложил ей снова навести её проклятие на этого мальчика. За право умереть.

— Выйди, — прошептала она.

— София…

— Нет, подожди. — Она открыла глаза. — Сначала осознай. Мне не нужен пересмотр цены. Ты всё равно не поймёшь, но я скажу это для протокола, ведь ты так любишь протоколы. Всю жизнь за меня платили другие. Мама — собой, отчим — терпением, потом я четыре года заставляла платить чужих. Этот счёт — первый, который я оплачиваю сама. Да, он огромный, но по-настоящему честный. И он мой. — Софи взяла со спинки стула его пальто и протянула ему — жестом сестры-хозяйки, выпроваживающей посетителя после отбоя. — А теперь выйди из моего дома, папа. И передай своему контрагенту. Если с головы этого мальчика упадёт волос, я приду и встану рядом с ним. Ты видел, что бывает с теми, кто стоит рядом с ним? Спроси у своего контрагента. Она видела.