Книга Разрушение Формы, страница 48 – Ярослав Кирилишен

— Третье — не хуже. Оно странное. — Марко полез во внутренний карман и положил на стол конверт. Обычный, плотный, без надписей, запечатанный. — Мне передали его в Бангкоке, на вокзале, за час до самолёта. Из рук в руки, через третьего человека, по всем правилам, по нашим правилам, Лоренцо. Просили доставить лично тебе. На словах — одна фраза.

— Какая?

— «От человека, которого вы не ждёте».

Лоренцо посмотрел на конверт. Плотный, лёгкий, углы острые. Внутри несколько листов, не больше. Ни имени, ни знака. Он протянул руку и в последний момент, повинуясь шестидесяти годам ремесла, спросил:

— Ты знаешь, от кого он?

— Догадываюсь, — предположил Марко. — Поэтому и вёз его через три границы зашитым в подкладку. Вскрывай, магистр. Эта ночь всё равно уже не для сна.

* * *

Витторио Скарпа не любил слова «месть». Слово попахивало оперной вендеттой из мира людей, которые бьют посуду. Сорок лет просидев над балансами, он предпочитал термин точнее.

«Взыскание».

После заседания он вернулся в свой угловой кабинет, на втором этаже, с окнами во внутренний двор, и сел за стол, продолжив еще сорок минут работать с текущими документами. Подписал ведомости, завизировал смету реставрации восточного крыла, вернул на доработку отчёт лиссабонской резидентуры. Он всегда доделывал день до конца. Паника, спешка, хлопанье дверьми — всё это различные формы неплатёжеспособности, а Витторио Скарпа оставался платёжеспособен всю свою жизнь.

Потом он открыл нижний ящик стола, достал бумажный ежедневник в переплёте тёмной кожи. Этот единственный документ никогда не покидал стен этого кабинета. Открыв его, он перешёл к настоящей работе.

Совет проголосовал против его предложения. Он не воспринял это, как поражение, скорее, как закрытие очередной статьи. Сорок лет назад, принимая кассу, молодой Скарпа усвоил от предшественника главное правило казначейства: «у всякого бюджета должен быть резерв, не отражённый в отчётности». Устав разрешал «фонд крайних обстоятельств», не уточняя каким именно этому фонду быть, поэтому сорок лет вёл его так, как считал профессиональным. Фирмы-прокладки в трёх юрисдикциях, спящие счета, и одиннадцать человек в разных странах, которые не слышали слова «орден», получали содержание через вторые руки и никогда не задавали вопросов. Не «головорезы», он брезговал этим словом, а специалисты, логистика, наблюдение и доступ. Инструменты не бывают виновными, виновным бывает только неверный расчёт. Он выписал на чистый лист три имени из ежедневника, посмотрел на них и добавил четвёртое.

В полночь часы у него за спиной перестали тикать. Скарпа не обернулся. Он никогда не оборачивался. В этом не было никакого смысла, за его спиной ничего не появлялось. Просто тишина в кабинете становилась другой, наполненной, внимательной, и в этой тишине появлялась возможность говорить, не размыкая губ. Его слышали и так.

«Семья едет к вам, — пришло из тишины. Не голосом. Так, как приходит запах или температура. — В Рим. Под руку старика».

— Я знаю, — подтвердил Скарпа вслух. В пустом кабинете он не боялся прослушки. — Голосование читалось по лицам за час до созыва. Леван-старший неглуп. — Он выровнял лист на столе. — Это ничего не меняет. Поменяется лишь инструмент.

Тишина ждала. Она всегда ждала терпеливо. За эти месяцы Скарпа оценил её манеру вести дела. Никакого давления, никаких требований, только точные, проверяемые, поставляемые в срок сведения. Идеальный контрагент. О цене он не спрашивал, считая это ниже своего достоинства, и, кажется, именно это ей в нём и нравилось.