Книга Лёнька. Украденное детство, страница 81 – Павел Астахов

Он залег под большущим кустом ирги, которая уже наполовину осыпалась и украсила землю и траву черными сладкими кляксами. Этим летом никто из ребятишек не притронулся к столь любимому всеми деревенскими ребятами лакомству. Ягоды перезрели, падали и кормили бесчисленные стаи птиц. Только они пировали этим плодородным и хлебосольным летом, принесшим отчаяние и боль на мирную русскую землю. Лёнька наблюдал за обстановкой, прислушивался и не забывал вынимать из травы засыпавшие все вокруг крупные сизо-черные ягоды, чтобы отправить их в рот. Солнце почти закатилось за густую полосу леса, взявшего деревушку в плотную осаду. Сверкнул и растаял последний закатный луч, и сумерки вступили в свое законное владение.

Лёнька не смел ослушаться приказа командира, который был вполне логичен и разумен. При всей внешней невозмутимости и спокойствии в деревню соваться при свете было нельзя. Оккупационная власть перешла границу жестокости, озверело хватая и терзая мирных крестьян, казнив ни в чем не повинных людей.

На улицу опускалась густая ночь, и мальчишка уже не мог различать в траве перед собой ягоды. Ленька аккуратно вынырнул из-под куста и, крадучись, стал продвигаться к своему дому. За все время пути он только дважды прятался в высокой траве на обочине дороги, когда через деревню протарахтел немецкий броневик с шумевшими в нем эсэсовцами, и в кусте смородины уже у самого дома, в котором по-прежнему хозяйничали враги. Оттуда доносились голоса и задорные звуки гармоники. Видимо, ефрейтор Лейбнер все же давал обещанный концерт для своих друзей, правда, непонятно было, где же он раздобыл новую гармонику, ведь его «родовую гордость» шустрый Лёнька утащил с собой. Но это сейчас совсем не заботило юного партизана.

Лёнька несколько минут вслушивался в их вопли и непонятную речь, которая перемежалась звуками музыки и разухабистым гоготом. Немцы веселились. Несколько семей скорбели над невинно казненными, оплакивая своих близких, а новые хозяева гуляли и бессовестно радовались. Мальчишка стиснул зубы и, пригнувшись, пробежал к сараю. Тот оказался заперт снаружи на приколоченный кем-то засов. Такого замка на нем никогда не висело, и Лёнька с удивлением осмотрел и ощупал его: простой деревянный брусок, закрепленный на двух металлических скобах. Дверь была закрыта, но ни часовых, ни сторожа возле сарая не наблюдалось. Видимо, немцы не беспокоились о своей пленнице. Он прислушался и уловил едва слышимый шорох внутри сарая, пригнулся к самой земле и, прижавшись к нижней части замкнутой двери, зашептал:

— Ма-а-ам! Ты здесь? Это я, Лёнька.

В ответ неожиданно раздался такой же тихий шепот:

— Лё-о-о-онь! Привет! Это я, Таня. Таня Полевая. Мы здесь с твоей мамой заперты.

— Вот тебе раз. Погоди-ка, я вас отомкну.

Он, не успев удивиться Танькиному появлению, приподнял запор и тихонько отставил его в сторону. Стараясь не скрипнуть дверью, приоткрыл ее и сделал шаг внутрь, сразу же затворив за собой. Мальчишка только проморгался, как на него наскочила Танька. Она стиснула его своими длинными худющими руками и заплакала в ухо. Вслед за ней подошла и мать:

— Сынок. Как я рада. Ты живой. Я уж все на свете передумала, пока здесь сидела. Вот Танюшка теперь тоже со мной. Она пришла нонче ко мне, а тут ее и закрыли со мной. Теперь вот сидим вместе. Кукуем.